— Ева, — Дамиан поправил одеяло, сползший платок.
Женщина не успокаивалась: мотала головой, икала. Лицо ее некрасиво сморщилось, став похожим на абрикосовую косточку.
— Ева, — громче повторил Дамиан, ухватил ее за подбородок, заставив посмотреть в свои глаза.
— Нельзя просить даирнай о смерти. Вы, люди, ценны для наших праотцов и расстраивать их нельзя.
Женщина сжала камень так сильно, насколько это было возможно.
— Иди.
Дамиан кивнул, взял поднос и покинул комнату.
***
Вечером Ева попросила прислугу собраться в гостиной. Дамиан принес женщину туда на руках — она до последнего не желала пользоваться инвалидным креслом. Молодой человек усадил ее на диван, подложил под поясницу подушки, ноги укрыл пледом.
Сам он встал рядом, заложив руки за спину и превратившись в неподвижную статую. Миниатюрная моложавая женщина в белом фартуке испуганно глазела на бесстрастное лицо Дамиана. Горничная. Мадам Штукер, моложавая дама с тонкой сеткой паутины морщин у глаз.
Повар, господин Вейльбах, тучный мужчина с пышной бородой, стоял, уперев руки в бока. Он делал, что не замечает Дамиана, но то и дело поглядывал на него, перекатывая во рту мятную конфету. Кем Дамиан являлся господин Вейльбах не знал, правда, уже недолюбливал незнакомца. Какой-то частью себя повар, конечно, понимал, что в первую очередь он невзлюбил его из-за безупречного внешнего вида. И отсутствия лишнего веса.
Латмана, седеющего водителя, мало заботил непонятно откуда взявшийся франт, его больше беспокоило состояние госпожи Евы. Он переминался с ноги на ногу, до боли сжав кулаки, с замиранием сердца ожидая того, что готовилась объявить женщина.
— К сожалению, нам необходимо расстаться, — почти шепотом сказала Ева, обращаясь ко всем троим. — Я безмерно благодарна вам за те годы, которые вы провели со мной и сыном.
Горничная ахнула, водитель расстроенно покачал головой, повар скрестил руки на груди и нахмурился. Госпожа стала совсем не похожа на саму себя. Болезнь поедала ее с жадностью, обгладывая до костей, пригревшись на внутренних органах скользкой змеей.
— Рекомендации вы получите у Дамиана, как и выходное пособие.
Ее губы растянулись в улыбке.
— Я взяла на себя смелость добавить к нему премию. Надеюсь, вы не против.
Ева смотрела на прислугу и ей становилось страшно от осознания того, что она больше никогда не увидит этих людей, к которым успела прикипеть за много лет.
Останется ли она у них в воспоминаниях слабой и немощной или прежней? Не имеет значения. Пусть просто останется.
Все закончилось так быстро, даже не успев толком начаться. Еве хотелось выть от того, что люди не умеют поворачивать время вспять, дабы обрести бессмертие, бесконечно возвращаясь к тем, кого ждешь ты и кто ждет тебя.
Сейчас, сидя на диване, глядя на то, как наполняются слезами глаза Штукер, как хмурится и ворчит Вейльбах, на то, как дрожат губы Латмана, ей захотелось вскочить со своего места, сорвать с головы чертов платок и обнаружить, что под ним не лысый череп, а копна кудрявых волос. Подбежать к троице, обхватить, закричать, что это шутка, что все не по-настоящему. Что она проживет еще много долгих лет, будет есть кремовые пирожные Вейльбаха, радоваться чистоте и уюту, наведенному мадам Штукер, ехать по ночному городу с Латманом.
— А как быть с Аланом? — просипел повар.
Ева тяжело вздохнула.
— Дамиан станет его опекуном.
Она произнесла это таким усталым голосом, будто даже говорить для нее было пыткой. Повар кивнул, вроде бы удовлетворившись ответом, но, по сути, ответ не дал ничего. Кем был этот Дамиан? Откуда он появился? Почему его раньше никто не видел?
Дамиан выступил вперед, учтиво поклонился всем троим.
Алан, о котором переживала троица, решил не прощаться с прислугой.
Высунувшись из своей комнаты, он услышал как мать беседовала с ними в гостиной. Потом, после короткой паузы, донеслись сдавленные рыдания. Штукер не выдержала.
Затем раздался голос Латмана, который говорил сумбурно и сбивчиво. Когда Латман умолк, господин Вейльбах что-то пробурчал и внезапно Алан услышал, как мать засмеялась. Приглушенно, отрывисто, словно стараясь не растрачивать смех понапрасну.
Алан не стал дожидаться пока они закончат разговор, вкатился на своем инвалидном кресле обратно в комнату и заперся изнутри.
Ему казалось, что если он попрощается, то признает неотвратимое. Подросток не принимал факт маминой болезни. Алан думал, будто отрицание поможет если не излечить маму, то хотя бы оттянуть расставание.