Поза девушки была очень схожая, но она спала и не было той вызывающей эротичности, той открытой сексуальности, того эксгибиционизма, которые как бы говорили: «Смотрите на мою обнаженную красоту! Мне это доставляет удовольствие!»
С Венеры Джорджоне как бы случайно упало покрывало, лежащее у ее ног. Она еще не открыла в себе своей сексуальности, и мы как бы подглядывали за ней в ее сне. На заднем плане пейзаж. По центру — два дерева, зеленое и желтое, как бы лето и осень одновременно, слева — голубые горы, справа —разрушенная крепость и ферма.
«Как же это всё связано с ней?» — думал Ханц. Он где-то слышал, что иногда даже в рамках картин хранятся тайны, особенно если их создали в мастерской самих художников. Другое название Венеры Джорджоне «Дрезденская Венера» и Ханц решил съездить в Дрезден.
Он очень обрадовался предстоящей поездке. Собирать в дорогу вещи удивительным образом доставляло ему удовольствие. Как предвкушение чего-то нового: впечатлений, новых знакомств — приятных и неприятных, неудобств. Главное — подальше от рутины которая так угнетала и однообразила жизнь.
Сидя в поезде, чувствуя его легкое потряхивание и слабый перестук колес, так хорошо думалось, вспоминалось. Ханс впервые после их знакомства получил возможность спокойно всё вспомнить, разложить по полочкам и запомнить. Ведь если вдуматься, мы запоминаем не всегда то, что на самом деле происходило с нами, вернее, не совсем то, а то, что мы вспомнили об этом событии после, а потом то, что мы вспомнили, мы уже запоминаем на всю жизнь.
Встреча
...В музее ему было хорошо, не то что на улице.
Был очень теплый летний день и дома сидеть было практически невозможно. По обоим берегам Изы — реки, протекающей через Мюнхен — было полным-полно народу: дети, собаки, молодые пары, группы парней и девушек, зрелые и пожилые пары, костры с барбекю, летающие мячи, тарелки, кольца. И всё это скопище оголяло свои не всегда аппетитные тела, желая похвастаться татуировками, и говорило на большом количестве языков, сливающихся в единый протяжный гул.
Ханц не любил скопищ народу. И в Английском парке, одном из самых больших парков, находящихся в центре крупного города, его ждало почти то же самое, дополняемое любителями серфинга, пытающимися утонуть в очень бурном «Холодном Ручье», который яростно вытекает из-под моста.
На улице не было ни ветерка и везде сплошной завесой висела духота.
Спасаясь от нее, Ханс и решил пойти в музей, предполагая, что там он будет, скорее всего, в одиночестве. Там и прохлада, необходимая для картин, и отличная вентиляция.
Он знал почти все главные музеи Мюнхена наизусть и поэтому решил пойти в небольшую коллекцию Шака.
Итак, стоя перед картиной и разглядывая «Венеру»: копию неизвестного художника, он подумал, что вот эта красавица жила более 400 лет тому назад. Ее любило огромное количество мужчин, ведь по его разумению только куртизанки разрешали себе позировать в обнаженном виде. Она, возможно, тоже кого-то любила и страдала. Это уж точно, потому что жизнь у женщин этого древнейшего ремесла была совсем не простая. Потом, если бы ей повезло, она дожила бы до старости и сейчас даже не осталось ее костей. А вот на картине она живая, вызывающая, возбуждающая, желанная.
Тут Ханс заметил женщину, смотрящую на него в упор и как бы угадывающую его мысли. Поймав его взгляд, она отвернулась.
То, что Патриция прочитала на лице этого мужчины, всегда вызывало у нее неудобство и раздражение. Когда мужчина на глазах у одной женщины явно хочет другую, это не может вызвать приятных чувств. У мужчин же это совсем наоборот. Мужчина подумает, что вот этот парень молодец. И если женщина отвечает ему взаимностью, это только радует. Но Ханс, заметив взгляд этой женщины, стушевался и извинился. А потом еще, захотев показать, что он не животное, способное хотеть трахнуть женщину на картине, решил с ней заговорить.
Увидел, что она стоит рядом с портретом мужчины, одетым в черное, с вполне современной прической и усами. Но самым примечательным в этой картине был взгляд этого мужчины: острый внимательный, просверливающий насквозь каждого, кто бы на него ни посмотрел.
— Какие удивительные глаза! — сказал он, решив заговорить первым.
Ханс сам не понял, как и почему заговорил. Обычно он никогда первым не заговаривал с людьми, особенно с женщинами.