Дальше Ханц уже не слушал. Он улетал в своих мыслях: «Деревушка, одинокое дерево, цепь холмов, полоска озера... Но какое это имеет отношение к ней? Ну, предположим, одинокое дерево — это она, а полоса озера... Она не говорила, что любит купаться или плавать. Горы — на лыжах ведь тоже не любительница. Тогда что же?..»
Он бродил по залам со взглядом, обращенным в себя. Одна смотрительница даже поинтересовалась, всё ли с ним в порядке. Это вывело его из себя, и он вышел из Галереи. Садясь на поезд, он все пытался проанализировать, что же он упустил, что еще сказала гид, что могло хоть как-то привести его к Патриции.
Проголодавшись, он пошел в вагон-ресторан перекусить. Закрыв на секунду глаза, он вспоминал, как догнал ее после неудачного разговора в музее и как уговорил ее пойти с ним в ресторан и принять его извинения в виде ужина. Вспомнил, как она оттаивала при каждом глотке вина, при каждом кусочке жаркого. Как обнаружил, что она была невероятно интеллектуальной, доброй и полной необычного юмора. С нее как бы сползало покрывало депрессивности и заниженной самооценки. Она нравилась ему всё больше и больше.
— Живопись, — говорила она, — выжила, развилась и достигла невероятных высот благодаря религии и любви. Церковь заказывала и щедро платила, богачи желали видеть предметы своего вожделения богинями и святыми, а в свободное время художники проектировали свои чувства к женщинам, которые окружали их жизнь, тоже на холст. Вы были правы, как не феминистично по отношении к нам, женщинам, это бы ни выглядело, влечение мужчин к высокому — к богу и низменному — к сексу подпитывает энергией всю творческую мысль человечества. Конечно, не только художников, но и писателей, поэтов, композиторов — их всех толкала на творчество любовь, как вы, мужчины, завуалировано называете вашу физическую потребность семяизвержения.
— Здесь позволю с Вами не согласиться, — отвечал Ханс. — Любовь бывает чиста и непорочна. Иногда творцы даже не решались поведать предмету своего обожания об их любви, не решались опорочить чистоту их чувств признанием, предложением руки и совместной жизни, при которой, как они видели на примере своих женатых друзей и знакомых, напрочь пропадает волшебство чистейшей любви. Они предпочитали воспевать любовь как далекую недосягаемую звезду!
— Да, — подтвердила она. — Бывали в истории исключения, которые только подтверждают правила.
Она отделалась расхожей фразой и Ханцу захотелось обнять ее. Она стала еще ближе к нему. И чем проще и доступнее она с ним разговаривала, тем больше его к ней тянуло.
— А что вы скажете про старых голландцев? — поинтересовался Ханц. — Ведь как протестанты они по-настоящему следовали Библии в завете «Не сотвори себе кумира» и не писали ни богов с богинями, ни библейские сюжеты. Они рисовали цветы, другие натюрморты, семейные портреты и бытовые сцены. Там ведь нет ни религии, ни секса.
Она молчала и долго смотрела на него:
— Да, Вы, конечно, правы. Извините, я увлеклась... Всё никак не могу простить ему.
— Кому?
— Ну, это давняя история.
—Такая же давняя, как картина, которая нас свела?
Патриция засмеялась. И этот смех окончательно растопил лед, поражавший ее сердце. Всё вдруг почему-то показалось им смешным. В этом была какая-то истерия, какая-то необходимость оторваться, сойти с ума по собственному желанию. Сойти с ума для другого. Они держались за руки и хохотали. Вышли из ресторана под звездное небо, продолжая держаться за руки и улыбаться. Они гуляли вдоль Изы, и река легонечко подпевала песне их сердец. Вдруг она остановилась и усадила его на скамейку, как раз напротив Немецкого музея, где Иза образует островок.
— Я хочу рассказать тебе про свою жизнь, про мать, про то, что со мной происходило и как я такой стала. Я никому никогда не рассказывала, но сейчас знаю, что могу, и именно тебе.
Патриция в первый раз назвала его на «ты». Села, отвернувшись от него, и стала рассказывать. Она плакала, умилялась, смеялась, стыдилась, сердилась и с каждым проявлением чувств она поднималась всё выше и выше над собой. Ступеньку за ступенькой освобождалась от груза прожитых лет. Ханц не перебивал, не переспрашивал, а только поддакивал и выражал эмоциями свое отношение к услышанному. Когда она замолчала, он, подождав, сказал:
— Ты самая замечательная женщина, которую я когда-либо встречал! Как мне жаль, что тебе пришлось пройти через всё это! И какое счастье, что я тебя встретил!
Эта фраза вызвала у нее бурные слезы и признание, что ее никто и никогда в жизни не жалел. Девушка рыдала, а Ханц, обнимающий ее сзади, никак не мог понять это слезы горя или счастья.