Теперь, когда опять стало ясно, что за дверью все-таки находится Эвридика, Мозес немного приободрился. В конце концов, с ним не случилось никакой катастрофы, так что можно было отправиться наверх, в свое отделение, предоставив Небесам решать судьбу этой Мясной Мелочи, запертой среди кафеля и каталок. Но вместо этого он наклонился к щели между дверью и стеной и сказал, удивляясь собственному голосу:
– Знаете, что я вам скажу? Я бы мог вам кое-что рассказать, если бы вы хотели. Кое-что, чтобы вы на меня не сердились, понимаете? Потому что это совсем не то, что вы думаете. Да. Совсем не то, если хотите знать. – Он вдруг запнулся, сообразив, что не знает, что, собственно, он собирался сказать. В голове было пусто, как в выходной день на строительной площадке. Впрочем, по ту сторону двери пока тоже было тихо.
– Э-э, – протянул он, пытаясь отыскать в голове хоть какой-нибудь образ, за который можно было бы уцепиться. – Видите ли, в чем дело…
За дверью по-прежнему царила тишина.
– Наверное, вы думаете, что я хотел вас обидеть или что-нибудь такое. Но это не так.
Какая-то расплывчатая картина, похожая на пестрый, восточный коврик, смутно замаячила перед его глазами.
История, которую он искал, вдруг сплелась, соткалась в одно мгновение, и теперь – как и всякая история – требовала, чтобы ее немедленно поведали миру.
– Вы, конечно, не знаете, что я был помолвлен, – сказал он, стараясь, чтобы голос его был хотя бы немного похож на голос диктора, который вел передачу «Вы это можете». – Вот так. А это все случилось прямо накануне свадьбы, за несколько часов до нее.
Он замолчал, потом прислонил ухо почти к самой щели и услышал совсем рядом неровное дыхание.
– Можете себе представить, – сказал он, убедившись, что его слушают. – Прямо накануне свадьбы. Всего только за какие-то несколько часов. Мы просто присели за свободный столик на улице, когда это случилось… Какой-то сумасшедший мотоциклист… – добавил он с горечью.
Какой-то сумасшедший мотоциклист, который не справился с управлением и врезался в сидящих за кофейными столиками, да еще на такой скорости, что никто ничего не понял. Возможно, он плохо выспался или от него ушла жена, – кто разберет этих сумасшедших, которые носятся по городу как угорелые и сбивают ни в чем не повинных людей, а потом не могут даже вспомнить, какое сегодня число?
За дверью было по-прежнему тихо.
– И конечно, – сказал Мозес, переходя к кульминации. – Конечно, он налетел прямо на меня… – Он сглотнул слюну и, наконец, решительно закончил. – Наехал прямо туда, куда ему не следовало бы наезжать, тем более, накануне свадьбы… Ну, в общем, вы понимаете, куда он наехал этот чертовый сумасшедший… Врачи, конечно, пытались спасти, что было можно, но, увы.
Сказав это, он глубоко вздохнул и замолчал. В драматургических текстах это называлось «долгая пауза». Когда она закончилась, он услышал громкий шепот, который позвал его по имени.
– Да, – сказал он, откликаясь.
– Мозес, – сказал этот, полный раскаянья голос.
Казалось, он был свернут и гудел, словно металлическая труба.
– Не так-то, знаете ли, легко все это вспоминать.
Его фантазия вдруг разыгралась. Он вспомнил и рассказал, как ревел этот чудовищный мотоцикл и как самоотверженные врачи боролись, не останавливаясь, за его жизнь. Некоторые подробности были просто чудовищны. Бьющая фонтаном кровь, залила с ног до головы всех столпившихся вокруг. Дамы, которые, понятное дело, были сообразительнее большинства мужчин, падали в обморок. Неожиданно Мозес обнаружил, что жалеет себя. Обиднее всего, сказал он напоследок, было то, что кроме него никто из присутствующих больше не пострадал.
Потом он услышал за дверью негромкое всхлипывание.
– Теперь вы понимаете, – сказал он, разводя руками и не зная, что еще сказать.
– Мозес, – донесся из-за двери тихий, страдающий голос. – Откройте.
Щелкнув щеколдой, Мозес отошел от двери в сторону.
Эвридика выплыла в коридор, словно трехмачтовый фрегат, распустивший по ветру все паруса. Это заняло у нее столько же времени, сколько понадобилось Мозесу, чтобы прикинуть, успеет ли он, в случае чего, добежать до лифта и подняться наверх.
– Мозес, – сказала Эвридика, сжимая на груди руки. – Это просто какой-то ужас. Если бы я только знала, Мозес.
По щекам ее текли слезы.
Плоть ее была кое-как упакована в перекошенный халат, который, казалось, сейчас лопнет и пуговицы его застучат по каменному полу, как пули.
– Ерунда, – сказал Мозес, одновременно и жалея себя, и чувствуя себя героем, и радуясь, что, кажется, все обошлось.