– Еще одна прекрасная мысль. Кто-нибудь хочет высказаться?.. Габриэль? Вы у нас сегодня почему-то совсем перестали подавать признаки жизни.
– Однажды я написал письмо своему отцу, – мрачно сообщил Габриэль и умолк.
– И? – спросил доктор.
– Наверное, это было глупо, потому что к тому времени, как я собрался ему написать, он уже умер, – сказал Габриэль со вздохом. – Но я все-таки написал ему, потому что у меня не было тогда другого выхода.
– Вы написали письмо своему умершему отцу? – переспросил доктор.
– Да, – кивнул Габриэль. – Я написал ему, что если он не поможет мне выпутаться из долгов, то мы все пойдем по миру – и я, и старший брат, и младшая сестренка. Я ведь был тогда единственным кормильцем в семье.
– И что, он тебе ответил? – неуверенно спросил Амос.
– Он обещал мне помочь.
– Вы хотите сказать, что он прислал вам письмо? – решил все-таки уточнить доктор.
– Письмо? Зачем письмо? Он в жизни своей не держал в руке ничего письменного. Нет, он пришел ко мне во сне сам.
– Габриэль, – сказал Иеремия.
– Говорю тебе, что он пришел ко мне во сне, – упрямо повторил Габриэль. – Можете не верить, если хотите. Он пришел ко мне во сне и всю ночь орал, что я не слушался его в детстве, поэтому вырос таким болваном, а потом даже попытался выдрать меня ремнем.
– Надеюсь, ему это не удалось? – хмыкнул Амос.
– Еще как удалось. Не было случая, чтобы ему когда-нибудь это не удавалось.
– И что же потом? – осторожно спросил доктор.
– Потом? – горько усмехнулся Габриэль. – В том-то все и дело. Почти сразу после этого два моих кредитора, которым я был должен кучу денег, поехали кататься на яхте и утонули.
Кто-то с уважением присвистнул.
– Ничего себе папа, – сказал Амос. – Вот это, я понимаю, помог.
– Еще бы, – Габриэль залился краской.
Задний ряд дружно зааплодировал.
– У него и при жизни-то был скверный характер, – продолжал он, ободренный вниманием окружающих. – А видно, после смерти он совсем испортился.
– Вы полагаете, что это дело рук вашего… э-э, батюшки?
– А чьих же еще? – спросил Габриэль. – Конечно его. Не матушкиных же.
Несколько мгновений в аудитории царило восхищенное молчание.
– Ну, хорошо, – сказал, наконец, доктор, еще не вполне освободившись от рассказа Габриэля. – Возможно, мы еще вернемся к случаю с Габриэлем позже. – Потом он поднял голову, посмотрел на аудиторию и спросил. – Кто-нибудь еще из присутствующих получил ответ на свои письма кроме Габриэля?
Аудитория подавленно молчала. Некоторые озирались, словно ожидали увидеть притаившуюся в тени фигуру батюшки Габриэля.
Наконец поднялась одинокая рука, принадлежавшая господину Допельстоуну.
– Прекрасно, – с облегчением вздохнул доктор Аппель. – Господин Допельстоун. Вы хотите сказать, что получили ответ на ваше письмо, не так ли?
– Не совсем, – ответил господин Допельстоун. – Я тоже получил на свое письмо устный ответ.
– Прекрасно. Нет, просто замечательно. И кому же вы писали?
– Вам, – немного стесняясь, сказал Допельстоун.
– Мне? – удивился Аппель – По правде сказать, я что-то не припоминаю. И о чем же вы мне писали?
– Я писал о том, что в нашем отделении творятся форменные безобразия, – Допельстоун вновь поднялся со своего места. – Форменные безобразия, господин доктор, если не сказать больше, – продолжал он, повышая голос и обводя аудиторию рукой, словно призывая стены в свидетели своих слов. – В прошлом году я своими глазами видел, как медсестра унесла из нашего туалета рулон туалетной бумаги, а потом положила его в свою сумочку, чтобы отнести вечером домой… А сантехник? Он оставил нас на два дня без горячей воды, потому что ему, видите ли, пришло в голову поменять в подвале трубы. Как будто этого было нельзя сделать заранее. Я уже не говорю о садовнике, который не может отличить флоксы от чабреца, а чабрец от трехцветного гибралтарчика, того самого, от которого у всех нас бывает в мае аллергия.
– Да, да, кажется, я припоминаю, – сказал доктор глядя в сторону.
– Это просто возмутительно, – продолжал Допельстоун. – Пусть это и было год назад. Впрочем, боюсь, что с тех пор мало что изменилось, господин доктор.
– Ну, что-нибудь, наверное, изменилось, – доктор по-прежнему смотрел куда-то в сторону двери. – Если не ошибаюсь, то я, действительно, ответил вам тогда устно. Глупо было бы, в самом деле, посылать вам письмо по почте, когда можно было ответить устно.
– А мне кажется, что это было бы совсем не глупо, – возразил Допельстоун, заметно волнуясь. – Ведь вы могли бы заметить, что я обратился к вам письменно, а значит и ответ рассчитывал получить в некотором смысле тоже письменный.