– И тем не менее, психологически вполне объяснимая, – сказала Анна, поднимаясь со своего места. В голосе ее опять прозвучал едва заметный лед, на который никто, кажется, не обратил внимания.
– Что еще? – Феликс оторвался от очередной картины. – Что объяснимая?
– Ничего.
Анна сделала несколько шагов по комнате, потом вновь опустилась на стоящий у стены стул и повторила:
– Ничего.
– Ни-че-го, – с удовольствием повторил Грегори – так, словно он сосал леденец. – Ни-че-го… Это значит…
– Ничего, – сказала Анна.
– Ничего, – кивнул Грегори с явным удовольствием.
Потом он негромко засмеялся.
– Кто-нибудь собирается мне, наконец, помочь? – спросил Феликс. – Я что? Напрасно тащил с собой все эти тетради?.. Давид?
– А может и правда, лучше потом? – спросил Давид, протирая объектив камеры. – Нас ведь никто не подгоняет, слава Богу.
– Лучше, наверное, потом, – согласилась Ольга. – Что-то мне сегодня не очень…
– По-том, – сказал Грегори, и повторил, обкатывая слово во рту. – Потом.
– Между прочим, – укоризненно сказал Феликс, пожимая плечами, – я уже договорился, что через неделю принесу им предварительный план. Вы думаете, мы что-нибудь при таких темпах успеем?
– Никаких сомнений, – сказал Давид.
– Ладно, – Феликс вновь вернулся к полотнам. – Посмотрим.
Между тем, присев на соседний стул, Ру негромко сказал:
– Я понимаю, конечно, что после смерти все так ошарашены, что хотят любыми способами удержать мертвого. Единственное, чего я не понимаю, почему этот запал обычно так быстро проходит.
– У тебя проходит? – почти враждебно спросила Ольга.
– Да, нет, я серьезно, – сказал Ру.
– Тогда угадай с трех раз, – сказал Давид. Он поймал в объектив лицо Ольги и теперь ждал, когда можно будет нажать на спуск.
– Не может быть! – сказал Ру. – Неужели поэтому?
– Вот именно, – сказал Давид. – Именно поэтому.
– Какая неприятность, – Ру повернулся к Анне. – Ты тоже так думаешь?
– Если ты имеешь в виду, что дорога в ад вымощена благими намерениями, то, пожалуй, я тоже.
– Я только имел в виду, что человек – это порядочная скотина, – сказал Ру.
– Кто это скотина? – не оборачиваясь, спросил Феликс.
– Есть тут у нас один, – сказал Ру.
Грегори негромко засмеялся.
– Именно поэтому, – сказал Давид, нажимая на спуск. – Хоть я допускаю, что, может быть, кто-нибудь придерживается другой точки зрения.
– Единогласно, – сказала Ольга и засмеялась.
– Что, единогласно? – спросил Феликс, вытаскивая одно за другим сразу несколько небольших полотен. – Ах, вот они где, голубчики… А то я уже стал думать, что их нет… Хотите посмотреть?
Он быстро протер их и поставил возле стены…
Четыре полотна из цикла "Бог в изгнании".
Тяжелый, темный фон заплеванных, грязных тротуаров, подъездов, забегаловок.
Одутловатые лица, зловеще светящиеся белки глаз, старые руки с набрякшими венами.
Хохочущий оскал открытых в смехе ртов.
И, как правило, всегда одинокая среди толпы фигура, – светлая, будто выточенная из дерева, с терновым венцом одетым прямо на скрывающий лицо капюшон или накидку, что, собственно, и следовало ожидать, поскольку Маэстро, хоть и не отдавал предпочтение ни одной христианской конфессии, однако, был склонен называть себя христианином, возможно, не всегда отдавая себе отчет, что, собственно говоря, это значит и к каким последствиям может привести.
Возможно, – подумал однажды Давид, – ему просто нравилась эта расцвеченная всеми восточными красками история о распятом проповеднике, который говорил много дельных вещей и не побоялся взойти на Крест, доверяя своему небесному Отцу и полагая, что он никогда не оставит в беде того, кто положил свою жизнь за ближнего своего.
Эта старая история, которая время от времени все еще случалась на земле, не делая мир ни счастливее, ни лучше.
– Что это есть? – спросил Грегори, подходя ближе.
– Цикл называется "Бог в изгнании", – ответил Феликс. – Понимаешь?.. «Бог в изгнании». По-моему, очень даже ничего…
Он повернул лампы, так что свет упал сразу на все полотна и спросил:
– Помнишь, Давид?
Ну, разумеется, он помнил.
Ведь это была одна из тех идей, которые Маэстро долго вынашивал, чтобы потом неожиданно вывалить на голову первого же подвернувшегося встречного. Вот так просто – бах! и на тебя вдруг валился компот из цитат, рассуждений и планов, так что через пятнадцать минут в твоей голове была уже сплошная каша, а сам ты начинал забывать, о чем, собственно, идет речь.
Тогда таким встречным оказался Давид, которому пришлось часа три кряду слушать почти восторженные, хоть и не всегда внятные объяснения Маэстро, которому, похоже, прежде чем взять в руки кисть, было необходимо сначала выговориться, чтобы в результате расставить все по своим местам.