– И при чем здесь Вертер? – спросил Левушка.
– При том, – сказал Давид. – Одного этого гетевского Вертера достаточно, чтобы с чистой совестью забыть раз и навсегда про все ваши монастыри… Может, наш ирландский друг не читал Гете?.. Тогда пусть прочтет.
– Ты читал? – Левушка повернулся к Грегори.
– Что? – спросил тот, не отрываясь от книги.
– Вертера.
Грегори немного подумал и сказал:
– В последнее время я читаю только святых оцов.
– Отцов, – поправил Ру. Было видно, что ему стоило большого труда не засмеяться.
– Отцов, – смиренно повторил Грегори и потряс в воздухе своей книгой.
Книга называлась "Столп веры. Учение святых отцов о спасении".
Учение святых отцов, сэр.
Как спастись по заранее намеченному плану и при этом – с абсолютно гарантированным результатом.
С приложением точного маршрута, много раз описанного достойными доверия избранниками Божьими.
И все-таки, – подумал он, не переставая удивляться тому, что собирался сказать его язык, – и все-таки, вся эта история с самоубийством Вертера не давала никаких шансов, а значит, приходилось вносить в наши планы кое-какие существенные изменения, потому что одного только этого влюбленного по уши героя было бы достаточно, чтобы все монастыри на земле незамедлительно рухнули, подняв до небес такой столб пыли, который заставил бы долго чихать все небесное воинство… Жалкий самоубийца, готовый отдать все Небеса за сомнительное счастье находиться всю отпущенную им вечность рядом с этой смазливой мордашкой… как ее там?
Кажется, Юлия, сэр.
Именно так, Юлия, Мозес.
Он перехватил удивленный взгляд, брошенный на него Анной, и спросил:
– А ты разве не помнишь?
– Читала сто лет назад.
Сказанное показалось ему слегка пренебрежительным – всего какие-то сто лет назад, сэр. Кто помнит, что там было сто лет назад? И это про того, кому давно следовало бы поставить памятник, если бы не человеческая глупость, которая под словом героизм, как правило, всегда подразумевает махание саблей или металлический стук надетых на голое тело вериг.
– Между прочим, если мне не изменяет память, он застрелился, – осторожно сообщил Левушка.
– Вот именно, – сказал Давид. – Собственно, это я и имел в виду.
Другими словами, – подумал он, заметив, как ироническая улыбка покривила губы Феликса, который почему-то был сегодня на редкость молчалив, – другими словами, нам довелось столкнуться с человеком, который не побоялся сыграть с Небесами в свою собственную игру, оставив в стороне все разговоры о спасении – (тем более что никто толком до сих пор не удосужился понять, что это, собственно говоря, такое) – не в ту игру, в которой все ходы заранее известны, а результат никогда не вызывает сомнения, но совсем в другую, – ту, когда на кон ставишь все, что ты имеешь – например, всю твою жизнь, которую Вертер возвращал теперь Небесам, как возвращают в магазине бракованный товар – или как возвращают обручальное кольцо, или данное слово, или удар кулака, – да мало ли что может вернуть человек за свою долгую или короткую жизнь, сэр?
Конечно, в глазах дураков это выглядело до чрезвычайности наглым, вот так вот просто взять и заявить то, что он осмелился заявить всему миру, прежде чем засадил себе в голову или в сердце тяжелую свинцовую пулю. До каких пределов нужно было дойти, чтобы сказать, прокричать, простонать, что в этой жизни его любовь, конечно, принадлежит другому, но в той, – в той, о которой он знал, конечно, не больше, чем каждый из нас, – она будет, наконец, моей!
Следовало бы добавить, – хотя это и подразумевалось само собой, – что в противном случае он будет дырявить себе сердце до тех пор, пока Небеса, наконец, не услышат его. Пожалуй, Мозес, это было похоже на воровскую фомку, которой крушился не поддающийся до того замок. На отмычки, под чей легкий звон щелкал и поддавался капризный замок, чтобы впустить тебя туда, куда ты всегда хотел, войти. На первое, попавшееся под руку оружие, способное крушить все подряд, так что Небеса должны были рухнуть вместе со своей чертовой справедливостью, больше похожей на дешевую лотерею, в которой тебе достается все что угодно, кроме того, что тебе действительно нужно.
– Бедный Вертер, – сказал кто-то.
– Да, – сказал Давид. – Бедный, бедный Вертер.
– Ты это серьезно? – спросила Анна.
– А ты как думаешь?
– Ну, – она слегка пожала плечами и посмотрела на него так, словно у него на лице было написано как раз именно то, что он пытался скрыть.
Потом она добавила:
– Мне кажется, что на самом деле об этом никто ничего толком не знает. Никто и ничего.