– Неутешительно, – сказал Давид.
– С одной стороны, конечно. Но если посмотреть с другой, то окажется, что мы уже так далеко ушли от Бога, что, может быть, можем надеяться встретить Его на другой стороне.
– Браво, – сказал Феликс и иронически похлопал в ладоши. – Когда женщина говорит о Боге, я начинаю Ему сочувствовать.
– Мне кажется, ты не оценил, – сказал Давид, радуясь удачной фразе, которую сказала Анна.
– Давайте лучше вернемся к нашим баранам, – сказал Феликс. – Если я тебя правильно понял, из всех известных нам добродетелей упрямство самое добродетельное.
– Что-то в этом роде, – сказал Давид, не чувствуя ни малейшего желания вновь ввязываться в богословские тонкости.
– То есть, это то, о чем в известной тебе книге говорится – стучите и отворят вам?
– Совершенно верно, – согласился Давид. – А поскольку стучать совершенно все равно где, то тащиться для этого в монастырь, совершенно необязательно.
– Только не начинайте все сначала, – сказал Левушка.
– Слышал, Грегори? – спросил Ру, похлопав сидящего Грегори по плечу. – Ну что, пойдешь теперь в монастырь?
– Конечно, – сказал Грегори, отрываясь от книги. – Это есть мой долг.
Затем он отложил в сторону книгу, взял бутылку водки, налил до половины в свой стакан и быстро его выпил, никого не дожидаясь.
Некоторое время в комнате стояла тишина.
– Однако, – сказала, наконец, Ольга. – Я молчу.
– По-моему, на наших глазах разворачивается некоторая метаморфоза, – не совсем уверенно сказал Левушка, – Мирный и в меру тихий ирландец мало-помалу превращается в ярого православного фундаменталиста… Зрелище не для слабонервных.
– Ничего себе, – Ру с уважением посмотрел на Грегори. – Оказывается, ты еще и алкоголик.
– Я есть чистокровный ирландец, – с гордостью сказал Грегори, не без изящества занюхивая водку рукавом, как научил его Ру. – Я должен идти в монастырь, чтобы молить… – Он задрал голову и показал пальцем в потолок.
– Молиться, – поправил Ру.
– Молиться, – повторил Грегори. – Я молиться за мой брат. Потому что это мой долг.
С уважением присвистнув, Давид поинтересовался судьбой брата, впрочем, уже догадываясь, каким будет ответ.
– Он умер, – сказала Анна.
– Вернее, застрелился, – добавила Ольга.
– Извини, – сказал Давид. – Мы не знали.
– Он мне рассказывал, – сказала Анна. – Несчастная любовь. И прямо в висок.
– Ах, вот оно что, – сказал Давид. – Ирландский Вертер.
– Да, – сказал Грегори, прикладывая вытянутый указательный палец к виску. Затем он полез в нагрудный карман и достал оттуда бумажник, из которого вынул фотографию брата.
Совсем еще мальчишка, белобрысый и худой, к тому же, похоже, даже не начавший еще как следует бриться. Слово «любовь» было рядом с этой фотографией, мягко говоря, не совсем уместно.
– Поэтому… мы должны молиться, пока Бог не исполнял наши просьбы, – сказал Грегори, неожиданно почти без акцента. Глаза его после выпитого стакана водки слегка фосфоресцировали и казались вполне безумными. Давид не удивился бы, если бы он пошел вдруг в соседнюю комнату и выпустил бы там себе в лоб пулю, мотивируя необходимость этого спасением брата.
– А вот это действительно похоже на Вертера, – сказал Ру. – Знаешь, как это называется?
Он наклонился в сторону Грегори и сказал:
– Вообще-то, это называется бунт… Знаешь такое слово?
– Бунт, – отозвался Грегори, пытаясь понять. – Почему?
– Потому, – сказал Ру. – Потому что все знают, что Бога нельзя вынудить, но, при этом, все, почему-то, заняты именно этим…Ты ведь и сам идешь в монастырь для того, чтобы заставить Бога простить твоего брата, как будто Он сам не знает, кого и когда ему лучше прощать… Вот это и называется – бунт.
– Почему?
На лице Грегори появилась вдруг какое-то растерянное выражение.
– Потому что ты идешь в монастырь, чтобы принудить Бога сделать то, что ты хочешь. Вместе со всеми этими монахами, православными и католиками, которые только тем и занимались всю жизнь, что пытались вынудить Бога, чтобы Он сделал так, как они считают нужным.
– Это мой долг, – сказал Грегори, с тревогой глядя на Ру. Губы его беззвучно шевелились, словно он читал молитву или пытался вспомнить что-то забытое.
– Иногда мне кажется, что я нахожусь в сумасшедшем доме, – вполголоса сказал Феликс.
– Ты находишься в Лимбе, – утешил его Левушка.
– Я так и думал, – Феликс пожал плечами. Потом он сказал:
– Может, все-таки нальете?
– И мне, – протянула свой бокал Ольга.
– Мне кажется, тебе достаточно, – сказала Анна.