– Отвернись, – она взялась рукой за одну из лямок платья.
– И не подумаю, – он улыбнулся. Впрочем, эту улыбку все еще легко можно было назвать неуверенной.
– Сволочь какая, – сказала она, сбрасывая лямки и начиная опускать платье. Потом встала на колени и вдруг одним резким движением, как ему показалось, стащила платье через голову, скомкала его, швырнула в Давида и быстро натянула на плечи простыню.
– Стыдливость – мать всех пороков, – сказал Давид, ловя в объективе ее лицо и больше всего боясь, что она сейчас передумает. – Овидий говорил, что ложась в постель, женщина должна вместе с одеждой сбрасывать и стыд, чтобы потом, одеть его снова… Я думаю, это касается и ню.
– Самое время вспомнить про древних греков, – сказала Ольга.
– Тогда покажись, – он больше всего на свете желал содрать с нее эту простыню. – Сеза-ам… откройся.
Какое-то время она еще чуть медлила.
Потом простыня упала с ее плеч, обнажив ослепительную женскую плоть, при встрече с которой должны были смолкнуть какие бы то ни было слова.
– Надеюсь, ты меня не изнасилуешь, – сказала она, складывая на груди руки.
– Как получится.
Щелчок. Вспышка. Щелчок. Вспышка. Еще один щелчок.
– Встань на колени, – сказал он.
Щелчок. Вспышка. Щелчок.
– А теперь подними ноги и прогнись… Да не так. Вперед.
Щелчок. Вспышка. Щелчок. Вспышка.
– Отлично, – сказал он, глядя в камеру. – Просто потрясающе… А теперь смотри на меня…Вот так.
Щелчок. Вспышка. Щелчок. Вспышка.
– Попробуй дотянуться до пятки.
Вновь щелчок и за ним вспышка. Щелчок. Вспышка. Щелчок. Вспышка. И еще раз… И еще… И еще.
Он вдруг почувствовал, как стыдливость оставляет ее и те позы, которые она принимала, становятся все откровенней и бесстыдней, – если, конечно, здесь вообще было уместно употребить это слово.
Щелчок. Вспышка. Щелчок. Вспышка.
– Я хочу вот так, – сказала она.
Щелчок. Вспышка. Щелчок. Вспышка. Щелчок. Вспышка.
– Тебя еще кто-нибудь снимал?
– Конечно, нет, – сказала она, останавливаясь и глядя на Давида. – С чего ты взял?
– С того, что ты позируешь довольно профессионально.
– Это в крови у всякой женщины, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной.
– Не думаю, – сказал он, отходя от дивана и надеясь, что она целиком попадет в кадр, прежде чем поменяет позу.
Щелк. Вспышка. Щелк. Вспышка. Щелк. Щелк. Щелк.
Сколько же это длилось, Дав, пока она, наконец, не остановилась и, медленно опускаясь на диван, не сказала:
– Все, больше не могу. Надо передохнуть.
– Отдохни, – сказал он, видя краем глаза, как она снова натягивает на себя простыню.
– Я думала, что это легче.
– Не хрена не легче, – сказал он, закрывая камеру и намереваясь положить ее на стол.– Тяжелая работа. Выматывает лучше иного станка.
– Да, ладно. Но ведь не настолько же.
Теперь она опять сидела на краю кровати, прячась под простыней.
Потом спросила:
– И как я получилась?
– Вполне сносно.
– Можно посмотреть?
– Пока нет, – сказал он, отправляя «Яшику» на стол. – Плохая примета.
– Боже мой, Дав. Ты что, тоже суеверный?
– Еще какой, – он почувствовал вдруг, что отпущенное ему время проходит. Бессмысленно, быстро и неотвратимо.
Впрочем, – подбодрил он себя – пока, кажется, все шло само собой, не требуя от него, чтобы он принимал решения или торопил происходящее, благо, что все, что ему теперь оставалось, это – лишь протянуть руку и дотронуться до кутавшейся в простыню Ольги.
Что, собственно говоря, следовало бы сделать уже давно.
Вот так, – подвинуться ближе, чтобы потом протянуть руку и дотронуться до ее плеча. Кажется, при этом он еще что-то сказал. Что-то вроде просительного и зовущего «Эй», произнесенного с такой нежностью, что его почти не было слышно.
Потом он сполз с дивана, опустился перед ней на пол и ткнулся лицом в ее колени.
– А я думала, ты уже никогда не догадаешься, – негромко сказала Ольга, запуская пальцы в его волосы.
И засмеялась, как будто действительно была рада, что на этот раз ошиблась.
– А я догадался, – сказал он, чувствуя тепло ее тела.
Рука его медленно потянула простыню.
Разумеется, он увидел под ней то, что ожидал. Женскую плоть, готовую к таинству и не желающую больше откладывать это хотя бы на одно мгновение.
Уже потом, когда обессилив от страсти и едва восстановив дыхание, он лежал, положив голову ей на плечо, а рука его продолжала блуждать по ее телу, – уже потом, когда она вновь стала целовать его в спину, медленно двигаясь от плеча к пояснице, – потом, когда дыхание ее стало ровным и капельки пота высохли на лбу, – уже потом он подумал, что должно быть именно так и будет длиться Вечность, до боли радуя, перехватывая дыхание и даря тебе все новые и новые подарки, которых ты не ждал. Вечность, которой не надо было никуда спешить.