Потом она сказала:
– Кажется, что-то произошло, или это мне показалось?
И так как он молчал, позвала его:
– Эй, ты меня слышишь?
– Я тебя слышу, – ответил он, возвращаясь оттуда, где блуждали его мысли.
– Надеюсь, тебе было хорошо, – сказала она.
– О, – сказал он, не желая шевелить языком.
– Не будешь потом ябедничать, что я затащила тебя в постель?
– Кто еще кого затащил, – соврал он, вдыхая ее запах.
В конце концов, это была все же история, где каждый был волен писать и рассказывать ее на свой манер.
– Интересно, почему все мужчины говорят всегда одно и то же, – сказала она, уткнувшись в его плечо. – Все хотят быть первыми и неотразимыми. А между прочим, если бы не я, ты сидел бы сейчас и беседовал с Грегори о величии Ирландии.
– Мр-р-р-р, – сказал он, положив ей ладонь на живот.
– Добрая кися пришла, – сказала Ольга. – Вопрос только, настолько ли она добрая, чтобы дать ей молочка?
– Не настолько, – сказал Давид, удивляясь нежности ее кожи. – На самом деле это вороватая, вечно голодная и не очень умная котяра. К тому же у нее фальшивые документы.
– Тогда вычеркиваем ее из списка, – предложила Ольга.
– Лучше из Книги жизни.
– Боюсь, что на это у нас нет полномочий.
– Ладно, – согласился Давид, – Пусть тогда ходит, гадит и ворует. Я предупредил.
Потом, кажется, они лежали, молча глядя на потолок и держа друг друга за руку, лениво перебирали пальцы, открываясь этой немыслимой наготе, которая, на самом деле, вовсе не отдавала тебя чужому любопытству, но надежно укрывала, оберегая от чужих глаз и делая тебя почти неуязвимым, так что, должно быть, даже ангелы на небесах не могли высмотреть что-нибудь под прикрытием этой надежной защиты, отчего они сердились и шумели крыльями, не понимая, как же такое вообще возможно.
Во всяком случае, он чувствовал тогда что-то похожее – прячущую тебя от чужих глаз наготу, в которую ты погружался, словно в древний Океан, позабыв все страхи и готовясь, наконец, услышать голос, который время от времени напоминал о себе, тревожа тебя по ночам, а днем делая вид, что все в мире идет как надо.
Потом она сказала, поворачиваясь на живот:
– Расскажи мне что-нибудь.
А он ответил:
– Так вот, сразу?.. – И немного помедлив, сказал: – Ладно. Могу рассказать тебе об одной игре, в которую мы играли, когда были маленькие.
Об этой неизвестно почему пришедшей ему в голову дурацкой игре, которая заключалась в том, что надо было подсмотреть, какова та или иная вещь сама по себе, то есть, какова она тогда, когда никто ее не видит и на нее не смотрит.
Подкрасться, когда тебя никто не ждет, надеясь встретить то, что еще никто не встречал и увидеть то, что еще никто не видел.
– У нас тоже была такая игра, – сказала она, зажигая сигарету. – Надо было подсмотреть, что на самом деле происходит в комнате, когда там никого нет. По-моему, мы играли в нее с Анной до умопомрачения.
Вот именно, сэр.
Подсмотреть, подглядеть, повернуться так, чтобы одновременно – видеть и не видеть, быть и не быть, присутствовать и быть в другом месте, – собственно говоря, – подумал он вдруг, – мы все до сих пор играем в эту чертову игру, сворачивая себе шеи и жмуря глаза, надеясь когда-нибудь поймать то, что не удавалось поймать еще никому.
– Интересно, почему ты это вспомнил, – сказала она, стряхивая пепел прямо на пол.
И в самом деле, сэр, почему бы это?
Не потому ли, что он вдруг увидел и эту комнату с разбросанными вещами, с горой подрамников у стены, и весь этот любовный беспорядок, брошенную одежду, смятую постель, и две сплетенные нагие фигуры, о которых можно было подумать, что они теперь навсегда принадлежат этой комнате, и, значит, не так уж и безнадежно было увидеть все так, как оно было на самом деле, само по себе, – так, как, может быть, дано было видеть ангелам, но уж никак ни обыкновенным смертным.
– Я подумал, – сказал Давид, – что если подсмотреть за этой комнатой и за нами, то можно будет увидеть, как обстоят дела на самом деле… Но ничего не вышло.
– Бедный Дав.
– Мр-р-р, – ответил он, расставаясь с надеждой увидеть, то, что увидеть было невозможно.
Кстати, о чем они болтали тогда еще, заполняя пространство между любовными объятиями, словами и смехом? Конечно, о какой-то ерунде, о которой в памяти не осталось ничего существенного.
Потом она сказал:
– Давай куда-нибудь уедем.
– Сейчас?