Дымящиеся обломки самолета. Лица родственников в аэропорту. Пожарные машины…
Президент Америки выразил соболезнование семьям погибших, – сказал диктор.
Он снова переключил программу.
Совет безопасности принял решение не отправлять дополнительные силы…
Еще один щелчок…
Дробь ударника, подгоняющая тонущие в клубах дыма фигуры музыкантов. Мигающий свет выхватил из тьмы зрительного зала колыхание поднятых кверху рук…
Он быстро переключил программу.
Реклама стирального порошка.
Следующая – ползущие титры окончившегося фильма.
Расплывшаяся в улыбке дородная леди готовилась погрузить в микроволновку стеклянную кастрюльку. Этот рецепт особенно придется по душе тем…
Щелчок.
Танцующая на льду плитка шоколада.
Щелчок.
Заявление премьер-министра России вызвало далеко не однозначную реакцию в политических кругах Европы…
Курс доллара по отношению к евро…
Щелчок.
Закатившая глаза крашеная блондинка. Стоящий над ней мужчина мял ее грудь и, одновременно, быстро и ритмично работал бедрами. На его плече был выколот сине-красный орел. Стоны блондинки заглушали негромкую музыку. Камера сместилась, дав крупный план: женская рука с фиолетовым маникюром, бесстыдная розовая плоть промежности, движения мужского члена. Снова общий план. Неестественно широко раздвинутые ноги в прозрачных белых чулках. Блондинка посмотрела на Давида и улыбнулась. Его всегда занимало, что чувствует женщина, которую снимают в то время, когда она занимается любовью. В конце концов, от камеры нельзя было скрыть ничего: ни дряблости кожи, ни сыпь, ни жировые складки. Особенно выдавали возраст руки: набрякшие вены, опухшие суставы, – все ухищрения косметологов были здесь бессильны. Мужчина оставил грудь партнерши и теперь пытался, не переставая работать, еще шире развести ее бедра, одновременно, разворачивая ее в сторону камеры. Жалкое и поучительное зрелище обнаженной человеческой плоти. Колыхание полного живота и опавшей груди. Стоны усилились вслед за участившимися движениями мужского тела. Охваченный пальцами с фиолетовыми ногтями, извергающий семя член и ярко красные губы вспыхнули и сгорели, оставив после себя темный четырехугольник померкшего экрана.
Сна по-прежнему не было ни в одном глазу.
Натянув тренировочный костюм, Давид вышел из номера. Приглушенный свет напомнил о нарушенном режиме. Чувствуя под ногами мягкость ковролина, он бесшумно дошел до поворота. В конце коридора – у застекленного выхода из крыла, которое занимала команда – сидел, вытянув ноги, дежурный полицейский. Увидев Давида, он помахал ему рукой, убрал ноги и улыбнулся.
– Шалом, – сказал он, не переставая улыбаться. – Не спится?
Английский его был, прямо скажем, никуда.
– Ни в одном глазу, – ответил Давид. – Пойду, пройдусь.
Он не был уверен, что тот его понял.
Второй полицейский вышел из-за угла и молча встал рядом, заложив руки за спину. Он тоже улыбался – вежливо и предупредительно. Висевший на его груди автомат напоминал детскую игрушку.
– Завтра вам трудный день. Желаю успеха, – сказал первый полицейский.
– Послезавтра, – поправил Давид.
– Послезавтра, – повторил полицейский, бессмысленно улыбаясь. Затем он встал и протянул Давиду газету. – Ваша подпись. Тут.
– Автограф?
– О, да. Автограф…
Второй полицейский достал из кармана ручку и протянул ее Давиду.
На газетной фотографии была запечатлена вся команда. За исключением пресс-секретаря, разумеется.
– Боюсь, вы ошиблись, – сказал Давид, улыбаясь. – Вообще-то я просто пресс-секретарь… Понимаете?.. Я пишу и встречаюсь с журналистами… Понимаете?
Он улыбнулся и попытался сообщить то же самое с помощью вполне понятных, как ему казалось, жестов.
– Секретарь, – сказал полицейский, улыбаясь и продолжая протягивать Давиду газету.
В конце концов, подумал Давид, забирая из рук полицейского газету, – в конце концов, не объяснять же им было, в самом деле, то, что они наверняка прекрасно знали и без него, а именно, что послезавтра занюханный израильский клуб «Цви» будет играть в товарищеском матче с какой-то тоже вполне занюханной египетской командой по имени «Александрия»?
Из приоткрытой двери соседнего номера выглянул между тем израильский охранник. Поверх расстегнутой голубой рубашки – черные ремни пистолетной кобуры. Пока Давид расписывался под газетной фотографией, вслед за охранником в коридор вывалилась массивная туша Шломо Зейца – начальника службы безопасности. За глаза его звали Перченый, – скорее всего, из-за целой россыпи мелких шрамов, усеявших его лицо.