Возможно, именно вследствие этого господин Цирих, наконец, соизволил открыть глаза и внимательно посмотреть на доктора Аппеля, но опять-таки: посмотреть совершенно мимо и сквозь, как будто он оказался тут совершенно случайно и так же случайно сейчас исчезнет, не оставив по себе даже воспоминания. Лицо его, во всяком случае, не выражало в это мгновенье решительно ничего. Затем он окончательно освободил от одеяла нижнюю часть лица, открыл рот и сказал:
– Не знаю, как вы, господин доктор, но что касается меня, то я уже давно, слава Богу, обхожусь безо всяких объяснений.
Именно так это и прозвучало. «Давно» и «безо всяких объяснений». Несколько напыщенно и уж во всяком случае – немного самодовольно. Словно это было сказано не всемирно известным доктором теологии, а каким-нибудь мальчишкой, который слышал краем уха разговор взрослых и теперь решил похвастаться услышанным перед своей подружкой.
Конечно, не стоило придавать сказанному слишком большого значения. Ведь, в конце концов, оно явно было продиктовано некоторой душевной помраченностью, вполне, впрочем, простительной, если принять во внимание обстоятельства сегодняшней ночи. Как бы то ни было, к сказанному следовало бы отнестись с пониманием и сочувствием, а именно – просто пропустить его мимо ушей.
Именно так доктор Аппель и поступил.
Склонившись над лежащим, он протянул руку и понимающе потрепал господина Цириха по плечу. Ничего, ничего, – говорил этот успокаивающий жест. – Немного терпения и времени – и все встанет на свои места.
Однако господин Цирих придерживался сегодня, похоже, совсем другого мнения. Из блестящих глаз его, казалось, вот-вот посыплются искры.
– Вы, кажется, думаете, что я шучу, герр доктор, – негромко сказал он, вынимая из-под одеяла руки. – Тогда я скажу вам еще раз со всей откровенностью, что я уже давно привык обходиться безо всяких объяснений, господин доктор. Потому что, чтобы вы там ни говорили, на свете существует множество мыслей и поступков, объяснять которые было бы крайне для них оскорбительно… В конце концов, – добавил он, уже не скрывая раздражения, – я просто упал с подоконника и растянул себе лодыжку. Или вы полагаете, что это заслуживает каких-то специальных объяснений, герр доктор?
– А разве нет? – как можно мягче ответил ему доктор Аппель, которому такой поворот крайне не понравился. – К тому же, разве эта история с пальцем не требует объяснений?
– Нисколько, – сказал лежащий.
– Ну, это еще как посмотреть, – ответил доктор, давая понять, что он, все же придерживается на сей счет немного другой точки зрения. – Вы не думали, например, что он может подать на вас в суд?
– В суд, – сказал доктор Цирих, кажется, ничуть не пугаясь нарисованной доктором возможности предстать перед судом. – Если мне не изменяет память, то на Господа нашего, кажется, тоже в свое время, подали в суд. А чем все кончилось?
– Есть все-таки небольшая разница, герр профессор, – сказал доктор, улыбаясь. – Что бы там ни говорили, но Христос все-таки пальцы фарисеям не ломал.
– И напрасно, – отозвался господин Цирих. – Совершенно напрасно, герр доктор. Сломай он пару пальцев, возможно история пошла бы немного по-другому.
Что ни говори, а в устах профессора теологии и автора широко известной «Истории теологии», это замечание прозвучало, мягко выражаясь, не совсем уместно. Возможно, – попытался оправдать этот поступок доктор Аппель, – возможно, что на самом деле профессор имел в виду нечто более возвышенное, более одухотворенное, чем просто сломанные пальцы. Например, духовную пользу, которую приносят человеку физические страдания, или воспитательное значение его собственных несовершенств, или что-нибудь в том же роде, что не вызвало бы нареканий ни со стороны Небес, ни со стороны представителей любых конфессий.
– Хорошо, Мартин, – сказал доктор, все еще чувствуя себя несколько задетым не столько даже неожиданной кровожадностью профессора теологии, сколько его странным замечанием о существовании поступков, которые не требовали для себя никаких объяснений. Таких поступков, разумеется, никогда и нигде не существовало, да и не могло существовать. Тем не менее, желая сохранить мир, доктор Аппель нашел нужным переменить тему и выразил на своем лице живейшее сочувствие и понимание.
– Позвольте-ка, я осмотрю вас, доктор, – сказал он, приглашая лежащего подняться.
Красная пижама, неохотно вынырнувшая из-под одеяла, разбавила блеклые тона, которые царили в палате. Упавшие на плечи седые волосы и длинный нос, вкупе с бесцветными глазами и плюшевой пижамой, делали господина Цириха до смешного похожим на старого Санту, который не вылезает в Рождество с телевизионных экранов. Не хватало только красного колпака с бубенчиками. Протянув руку, он наощупь нашел на тумбочке очки и нацепил их на нос, после чего сходство с Сантой стало просто вопиющим.