– Еще на кого сошлемся? – спросила она.
– На эмпирический опыт, – сказал он. – Чтобы убедиться в сказанном, достаточно пройтись по битому стеклу.
– Вот интересно, о чем бы ты ни говорил – ты как будто все время настаиваешь на том, что страшно несчастлив. Словно тебе одному во всем мире приходится ходить босиком по стеклу.
Пожалуй, – подумал он, – в этом была небольшая доля правды, если, конечно, присмотреться.
– Если уж на то пошло, – сказал Давид, радуясь, что на него, наконец, обратили внимание и вместе с тем чувствуя, как легкая еще обида подкатывает к горлу, – если уж на то пошло, то я бы отметил в только что прозвучавших словах оппонента некоторую аберрацию. Одного русского философа удивляло, что мы почему-то с удовольствием рассматриваем собственные раны и с содроганием отворачиваемся от чужих. К этому можно было бы добавить, что человек занятый своими ранами, зрелище, конечно, не из приятных. Даже в том случае, если он не собирает вокруг себя зрителей. В лучшем случае это вызывает раздражение…
– Еще какое, – усмехнулась она.
– Именно это я и хотел сказать. Хотя на самом деле, нет ничего более естественного, чем заниматься своим собственным геморроем, повернувшись задницей к остальному миру. Во всяком случае, это понятнее, чем заниматься «судьбой», «эсхатологией» или «общечеловеческими ценностями», не имея ни малейшего представления о том, что это такое.
– Ты это о своем геморрое?
– Ну, ты скажешь тоже, – удивился Давид. – Конечно, я имел в виду метафизический геморрой. У нас ведь философский диспут, если я правильно понимаю?
Она засмеялась. Негромко и вызывающе.
– Так я ошибся, – разочарованно протянул Давид. – Оказывается у нас не мирный диспут, а семейная сцена, плавно перерастающая в мордобой.
– А пошел ты к черту, – сказала она, поднимая руки, чтобы нырнуть в свой черный свитер.
88. Улыбка дебила
Пустыня начиналась сразу за последними домами. Дорога вдруг скользнула вниз, в некое подобие давно заброшенного известнякового карьера, где теперь валялись несколько ржавых кузовов от легковых машин, и стояла целая гора старых металлических бочек. Потом дорога сделала петлю, обогнув каменную будку с железной дверью, и неожиданно вывела их из города, – словно вдруг выпустила из пращи – прочь от асфальта и стекла в неяркий и однообразный простор холмистой пустыни, разрезанной на две части петлявшей среди холмов пыльной дорогой.
Когда он обернулся, чтобы посмотреть на оставшийся позади город – тот уже скрылся за холмами, как не бывало. Впрочем, слева, за грядой далеких холмов, где-то в районе горы Скопус, еще какое-то время маячила далекая русская колокольня, но после очередного поворота исчезла и она. Теперь они шли по этой пустынной дороге, держась за руки и стараясь не подымать пыль, она – как всегда – на полшага вперед, торопясь и пытаясь размахивать руками, громко рассказывая о том, почему она не может поехать по университетскому приглашению в Америку – и он, на полшага позади, слушая все эти убедительные аргументы «за» и «против», к которым как-то само собой присоединялись еще и другие соображения, – конечно же, не такие убедительные, как эти, но все же достойные того, чтобы их тоже выслушали и приняли во внимание. Например, одно из таких соображений вполне резонно касалось того, что смешно же, в самом деле, ехать в Америку, чтобы изучать там европейскую литературу, тогда как другое соображение, попроще, настаивало на том, что в конце концов можно прекрасно обойтись безо всякой Америки, избежав при этом кучи никому не нужных проблем, которых и так предостаточно, куда не бросишь взгляд. К тому же, – и, похоже, это было самое главное – она еще и сама толком не знала, хочется ли ей на самом деле заняться европейской литературой или, может быть, все же – чем-то другим, например историей атональной музыки или современным ткачеством, к чему она давно уже имела большую склонность…
– И потом, – сказала она, глядя в сторону, – я же не могу вот так вот бросить Шломо и укатить черт знает куда, только потому, что мне приспичило узнать, чем стилистические особенности Сервантеса выгодно отличается от стилистических особенностей Кристофера Марло.
– Кого? – спросил Давид.
– Марло, – повторила она, взглянув на него с удивлением.
– Нет, – сказал Давид. – Ты сказала, что ты не можешь вот так вот кого-то бросить.
– Шломо, конечно, – повторила она, словно говорила ему об этом тысячу раз. – Разве я тебе не рассказывала?
– Нет, – сказал Давид.
– Странно. И Анна тоже?