– Да, – Давид, кажется, уже догадывался, что он сейчас услышит. – И Анна тоже… Кто это?
– Ребенок, – сказала она, не отводя от него удивленных глаз. – А ты думал, кто?
– Ребенок, – повторил Давид. – Какой еще ребенок?
– Мой.
– У тебя что, есть ребенок? – спросил он, останавливаясь и выпуская ее руку.
– Ну, да, – она посмотрела на него так, словно он собирался ее ударить. – Я просто не хотела тебе говорить раньше времени. А потом я подумала, что тебе Анна расскажет.
– Ага, – опять повторил Давид. – Раньше времени. Ладно. А сейчас, значит, время пришло?
– Ну, что-то вроде этого, – согласилась она.
– Понятно, – сказал Давид таким голосом, словно ему несколько раз на дню приходилось узнавать о каких-то приблудных детях. – И где он сейчас, этот твой Шломо?
– У бабушки в Марселе.
– В Марселе? – Давид вдруг почувствовал сильное желание придушить эту тварь, уже умудрившуюся обзавестись неизвестно от кого ребенком, который болтался теперь у какой-то неизвестной бабушки в Марселе. – Это что, во Франции? На побережье?
– Ну, да. Во Франции. Между прочим, ему уже почти семь лет.
– Семь лет, – повторил он, пытаясь осмыслить услышанное. – И ты молчала?
– Разве? – сказала она, словно он вдруг помог ей понять какую-то важную вещь. – Это, наверное, ужасно, да?
– Не знаю, – Давид посмотрел в ту сторону, где совсем недавно маячила русская колокольня.
В конце концов, это был не его ребенок, к тому – же он был, черт знает где, на другом конце света, в руках старой бабушки, которая, наверняка, была такой ведьмой, что стоило благодарить судьбу за то, что она находилась не здесь, а в каком-то пропахшем рыбой Марселе, в который не поехал бы просто так ни один нормальный и уважающий себя еврей.
– Хочешь меня убить? – спросила она, топая и поднимая облако пыли.
– Боюсь, теперь это уже не поможет, – Давид не представлял, что следует говорить в подобных случаях. – Ребенок и ребенок. Что теперь сделаешь.
– Ничего, – она стукнула по дороге ногой так, что пыль заклубилась почти до пояса. – Вообще-то, я жалею, что он не от тебя. Если тебя это утешит. Наверное, так нехорошо говорить, но я все равно говорю.
Ему показалось, что он уже когда-то слышал эту фразу. Впрочем, спасибо хоть на этом.
– Да, – сказал Давид. – Все дети почему-то не от меня.
– Какие дети? – спросила она, пытаясь заглянуть ему в лицо.
– Не знаю, – он по-прежнему не знал, что вообще полагается в таких случаях говорить. – Все. – Он засвистел и пошел по дороге.
– Между прочим, его второе имя Николя, – сказала она у него за спиной.
Давид промолчал.
– Эй, – она слегка ударила его локтем в бок.
– Чего тебе?
– Если хочешь знать, это вышло совсем случайно… Ну, я хотела сказать, что я тогда была совсем дурой… Понимаешь?
– Понятно. Но вообще-то дети иногда случаются. Надо это иметь в виду. Причем, чаще всего, это не зависит от интеллектуальных способностей их родителей.
– Да, – сказала она. – Это точно.
Дорога, между тем, шла между подступивших с двух сторон разбитых известняковых плит. Потом она стала забирать вверх и вдруг исчезла, выведя их к подножью большого холма, закрывающего весь горизонт.
– Я тут всегда сижу, на самом верху. Особенно, если что-нибудь случается или просто плохое настроение… Эй, ты слышишь?
– Слышу, – сказал Давид, поднимаясь вслед за ней по склону холма. Известковая крошка скрипела под его ногами. Выступавшие из глубины холма известняковые плиты были похожи на гигантские кости доисторических животных, выпирающих из-под земли. Потом подъем закончился и они оказались на вершине холма.
Утонувшие в зеленоватой пелене далекие размазанные очертания иорданского плоскогорья. Почти прямая тонкая и темная ниточка Иордана. Изрезанные оврагами пространства, лежащие по эту сторону границы. Едва заметный зигзаг дороги. Темное, почти бесформенное отсюда пятно утонувшего в зелени Иерихо.
– Вот, – сказала она, как будто все это принадлежало только ей одной и больше никому.
Он вдруг увидел, что окутанное пеленой солнце уже давно накренилось к западу, повиснув над Иудейскими горами.
– Я хочу тебе рассказать, – она остановилась и начала снимать куртку.
– Совершенно необязательно, – сказал Давид, изнывая от любопытства и боли, о чем другим знать было не нужно…
– Нет, обязательно. Ты ведь хочешь знать про меня все, все, все?
– Допустим, – согласился он не очень уверенно.
– Вот и послушай. – Она села спиною к нему, на брошенную на землю куртку. – Мы переехали тогда в Марсель, потому что у папы там была хорошая работа… Ты меня слышишь?