Катарсисом, дружок.
– А по-моему, это называется свинством, сэр, – сказал Мозес, немного подумав. – Знаете, что? Это напоминает мне человека, который увидел, как кого-то там задавила машина, после чего почувствовал такое большое облегчение от того, что это случилось не с ним, что пошел и напился. Если это называется катарсисом, сэр, то, уверяю вас, что мы все катарсируем не меньше, чем по двадцать раз на дню.
– Вот как, – казалось, доктор Аппель нисколько не огорчился. – Ты так считаешь, Мозес? А вот основатель нашей клиники думает совсем по-другому.
– Это его личное дело, – сказал Мозес. – Возможно, ему нравиться чувствовать облегчение, прогуливаясь по кладбищу, или что-то в этом роде, но тут уж, как говорится, медицина бессильна. Я только все время забываю, как его зовут, этого нашего благодетеля.
– Его зовут Мартин фон Ворвик, – ответил доктор, на этот раз – с некоторой холодностью. – Одно «ка» на конце. Да что это с тобой, Мозес? Неужели так трудно запомнить? Доктор Генри Ворвик. Основатель нашей клиники. Светило европейского уровня. Ты можешь прочесть об этом на памятной доске, которая висит при входе.
– Я читал, – сказал Мозес. – Там написано: «Немецкая психоневрологическая клиника. Основана в 1988 году доктором таким-то…».
– Доктором Ворвиком, – повторил Аппель.
– Да, – сказал Мозес. – И еще что-то по-немецки… А это правда, что он имел какие-то дела с нацистами? – быстро спросил он, понизив голос и немного наклоняясь к доктору. – Какие-то там опыты или что-то вроде этого… Если это секрет, я, правда, никому не скажу.
– И ты туда же, – доктор Аппель почти с отвращением посмотрел на Мозеса. – И как тебе только не стыдно, Мозес! Пойди сегодня же в библиотеку и возьми там его биографию. В 1945 году ему было пятнадцать лет. Конечно, он мог быть в фольксштурме, но ведь ты же не станешь осуждать за этого пятнадцатилетнего мальчишку?
– В фольксштурме, – задумчиво повторил Мозес, морща лоб. – Я вот что тогда думаю, господин доктор. Если он был в свои пятнадцать лет в фольксштурме, то, может, тогда это он убил дедушку Амоса?..
– Побойся Бога, Мозес, – фыркнул доктор.
– А почему бы и нет? – продолжал Мозес, отвечая на изумленный взгляд доктора. – Вы ведь знаете, что его дедушку тоже убил какой-то мальчишка из фольксштурма, и как раз в сорок пятом году?
– По правде сказать, впервые слышу об этом, – признался доктор.
– Неужели? – удивился Мозес. – А я почему-то думал, что вы знаете. Он подкрался сзади и прострелил ему голову из пистолета. И все потому, что принял его за русского парашютиста. Дедушка вышел из дома, завернувшись в скатерть, потому что вся остальная его одежда сгорела во время налета, а чертов мальчишка подумал, что это парашют – и застрелил его. Дедушку так и похоронили в этой самой скатерке.
– Печально, – сказал доктор Аппель.
– Не то слово. Но самое печальное как раз не это. Самое печальное то, что этот дедушка, между прочим, прожил в Берлине по поддельным документам всю войну, да еще вместе со всей семьей и ни разу не попался. Можете себе представить?
Доктор Аппель посмотрел на Мозеса, вздохнул и ничего не сказал.
– Вот видите, – сказал Мозес.
– Во всяком случае, я уверен, что к доктору Ворвику это не имеет никакого отношения.
– Возможно, что это был и не он, – согласился Мозес.
Доктор согласно кивнул:
– Я в этом уверен.
– Я имел в виду, что это не он застрелил дедушку Амоса, – уточнил Мозес. – Но, с другой стороны, если подумать, что могло помешать ему застрелить какого-нибудь другого дедушку? Какого-нибудь никому не известного дедушку и даже, может быть, известного, и даже не одного?.. Что вы скажите, например, про вашего дедушку, господин доктор? Надеюсь, с ним-то хоть все в порядке?
– Мой дедушка умер в русском плену в пятьдесят первом году, – сказал доктор Аппель, поднимаясь со скамейки и одергивая халат. – Он был обыкновенный пехотинец и уж во всяком случае, не имел обыкновения убивать никаких безоружных дедушек или бабушек.
– Понятно, – сказал Мозес, поднимаясь вслед за доктором.
– И пожалуйста, не забудь еще раз обойти всю территорию, Мозес. Будет обидно, если из-за какой-нибудь ерунды мы ударим лицом в грязь.
– Вы уже это говорили, сэр, – напомнил Мозес.
– И повторю это еще сто раз, – сказал Аппель. – Обойди всю территорию, и чтобы не было ни одной бумажки, ни одной пивной банки. И пожалуйста, привяжи Лютера на заднем дворе. Не ровен час, он испортит нам весь праздник.
– Будет сделано, сэр. Ни одной банки. Вы же видели, что мы навели вчера такой порядок, что даже доктор Фрум не нашел, что сказать. Не думаю, чтобы со вчерашнего дня что-нибудь изменилось, но я, конечно, пойду и все проверю еще раз. Мало ли что, в самом деле, сэр. Иногда действительно случаются вещи совершенно необъяснимые. Только ты успел убрать, как через десять минут видишь, что все опять завалено первоклассным мусором. Я только хотел попросить вас, если это можно, об одном одолжении, – продолжал он, не делая паузы и не меняя интонацию. – Небольшое одолжение, сэр. Потому что это уже просто невозможно терпеть. Она воняет так, что иногда просто не хочется больше жить. Я имею в виду творожную запеканку, сэр. Чувствуете, какой запах?