ел за понедельником, и в этом тоже были виноваты евреи. В среду и четверг они ругали их за то, что это были дни середины недели, а до воскресения было еще ой, как далеко, а в пятницу и субботу – потому что евреи были виноваты, что у них не было денег, чтобы промочить глотку после тяжелой недели. И только в воскресение, одев чистое, они шли в свою церковь, давая понять, что в отличие от евреев, они тоже воскреснут, как воскрес когда-то Тот Человек, и эта мысль наполняла их сердца радостью и злорадством. Сгорел ли дом или паровоз задавил какого-нибудь несчастного пьяницу, во всем были виноваты обитатели Жидовской улицы, знавшиеся с нечистой силой и умевшие портить погоду и посылать жуков на картофельные посадки. Кабак, стоявший как раз недалеко от пересечения Жидовской и Кавалергардской, был центром, откуда эти подвыпившие герои ходили лупить жидов, не опасаясь лишиться работы на заводе, где вечно не хватало рабочих рук. Они били стекла и швыряли грязью в сохнувшее во дворе белье, или поджигали мусор и таскали за пейсы какого-нибудь подвернувшегося бедолагу, и все это сходило им с рук, потому что полиция редко когда заглядывала на нашу улицу, а если и заглядывала, то не для того, чтобы восстановить здесь справедливость. Я помню, как однажды во время сильной засухи весь город ходил в течение недели с иконами в поля, чтобы молиться о дожде, а когда это не помогло, то они, конечно, вспомнили про нашу улицу и прошли ее с начала до конца, поджигая заборы, ломая деревья и швыряя в витрины и окна камни. Наконец, они чуть было не сожгли нашу синагогу, да, наверное, они сожгли бы ее, если бы тут ни вмешалась, наконец, полиция, которая вызвала из ближайшего гарнизона солдат, и те быстро привели всех в чувство. Я хорошо помню эти широко раскрытые, оскаленные рты и выпученные глаза, эти потные лица и поднятые к небу кулаки, истошные крики и хохот, а затем где-то совсем близко – звон разбитого стекла, а потом, как эхо, еще один звон, и еще один, и еще, так что можно было не сомневаться, что если кто и станет радоваться сегодня, так это Герщик-стекольщик, у которого и без того всегда было полно работы. Вот почему чаще всего я молился о том, чтобы все те, кто обижал моего отца, и мою мать, и моих братьев, когда-нибудь поплатились за это самым страшным образом. Мне казалось, что это была хорошая молитва, хотя мой отец часто повторял, что нам следует жалеть тех, кого Небеса обделили светом Торы и молиться за их заблудшие души. Но тогда мне это было непонятно, так что я сочинил даже свою собственную молитву, в которой говорилось о том, что когда придет Машиах, полякам – ох, как не поздоровится, потому что он будет ступать по их домам и травить их, словно крыс, напуская на них небесных ангелов с огненными стрелами, от которых им некуда будет ни спрятаться, ни убежать. Конечно, это было глупо, но тогда я верил, что так оно и будет, стоит только немного подождать и потерпеть, потому что Всемогущий, который, конечно же, видит все наши несчастья, сам должен был еще немного подождать, пока накопится нужное число беззаконий и нужное число обращенных к нему молитв, и прольется нужное число слез, чтобы Он мог, наконец, послать нам своего Спасителя. Надо ли говорить о том, как я расстраивался, когда мне не удавалось выдавить из глаз хотя бы одну маленькую слезинку, чтобы немного приблизить час его прихода? И вот однажды, когда я гулял за сараями, там, где были капустные и картофельные грядки, я встретил эту женщину. Она была одета как полька, в длинное черное пальто с большими пуговицами и черную шляпку с цветами, а в руках у нее была маленькая коричневая сумочка, так что я сначала подумал, что она шла со станции, а потом решила срезать путь, но, не зная дороги, попала на наш задний двор. Потом я понял, что это не так. Она шла не в сторону города, а, наоборот, в сторону Кашевитских болот, и это было странно, потому что в той стороне не было ничего, кроме леса и болот, в которых время от времени пропадали и люди, и животные. Потом она посмотрела на меня и сразу отвернулась, и хотя она ничего не сказала, я сразу понял, что она зовет меня и хочет, чтобы я пошел вслед за ней, как раз в ту сторону, куда мне было строго-настрого запрещено ходить. И вот она шла, не оборачиваясь, среди высокой травы, так, словно она плыла, не касаясь ногами земли, а я шел за ней, словно привязанный, чувствуя, что со мной происходит что-то странное, пока мы не дошли до самого Красного болота, куда свозили мусор со всех ближайших домов и к которому мне было запрещено даже приближаться. Странно, но вокруг не было ни одного человека, как будто был какой-то праздник и все евреи были по этому случаю в синагоге. Потом женщина обернулась и сказала: – Иди ко мне, Иеремия. – И затем протянула руку, подзывая меня подойти. Но я ответил, что меня зовут совсем не Иеремия и остался стоять на своем месте, потому что мне было уже почти восемь лет и я слышал много разных историй про привидения, которые заманивают детей на болота, чтобы потом утащить их под воду и утопить. Но женщина сказала мне, что отныне я буду зваться Иеремией, и что придет время, когда все будут звать меня только этим именем, потому что именно этим именем называет меня мой Отец. И когда я подошел к ней, она села на ствол поваленной ивы и посадила рядом меня. Потом она достала из сумочки гребень и стала расчесывать мои волосы, которые уже давно не видели расчески. А потом она взяла меня за руку и сказала, что через три года начнется война, все мои родные погибнут, и только один я останусь жив, потому что так записано в Небесной книге и изменить это не может уже никто. Потом она сказала, что я не должен бояться и плакать, потому что смерть моих родных будет легкой и быстрой, и всех их ожидает Рай.