Вдобавок ко всему, все это, кажется, наводило еще и на какую-то странную мысль о том, что, вероятно, у Якоба были какие-то тайные заслуги, о которых Иеремия ничего не знал, но о которых мог подозревать – какие-то тайные заслуги, благодаря которым Небеса освободили его от бремени жизненных мытарств, воздав ему заслуженную награду, о которой не знали ни его родители, ни его братья и сестры. Но все это пришло уже позже, а тогда он чувствовал только тяжелую зависть, которая грызла его с каждым днем все сильнее, так что, наконец, он просто возненавидел этого выскочку, которому, как ему казалось, так же повезло теперь в смерти, как везло до этого в жизни. А хуже всего было, конечно, то, что переиграть его теперь уже не было никакой возможности.
– Зависть, – сказал Иеремия и безнадежно махнул рукой. – Она грызла меня, как собака кость. Иногда я думал, что если бы это было возможно, то я бы сам застрелил его, хотя, конечно, я прекрасно понимаю, что в этом не было бы ни капли логики, а одно только желание доказать всему миру, что ты все-таки лучше.
Он замолчал и пододвинул к Амосу свой пустой пластмассовый стаканчик.
– Нет, ты ничего об этом не рассказывал, – негромко произнес тот.
– Мат, – Осия стукнул фигурой о доску.
– Дуракам везет, – сказал Иезекииль.
– Особенно, если они хорошо умеют играть в шахматы, – Осия достал из нагрудного кармана небольшой блокнот. – Теперь ты должен мне… Сейчас скажу… Девяносто две тысячи. Правильно?
– Запиши, а то забудешь, – сказал Иезекииль.
– Не волнуйся. Как, по-твоему, можно забыть о деньгах, которые выиграл своими собственными руками? Если хочешь, можем повторить?
– Как-нибудь в следующий раз.
– Девяносто две тысячи чего? – спросил Габриэль.
– Девяносто две тысячи долларов, – ответил Осия. – Мы играем на деньги.
– Уже восемь лет, – подтвердил Иезекииль.
– Понятно, – сказал Габриэль. – Значит, ты должен ему девяносто две тысячи?
– Ничего я ему не должен.
– Мы играем без отдачи, – пояснил Осия. – На деньги, но без отдачи.
– Понятно, – на лице Габриэля было явно написано, что ему не понятно ничего.
– Понемножку, – сказал Амос, разливая виски.
– Вообще-то, – Осия повернулся к Иеремии, – я что-то хотел сказать тебе по поводу твоей истории. Послушай, ведь с тех пор прошла уже тысяча лет.
– И что?
– Тысяча лет, – повторил Осия. – Можно было бы давно занять себя чем-нибудь другим.
– Хочешь сказать, что я, старый дурак, который никак не может успокоиться?
– Ну, что-то в этом роде, – согласился Осия, убирая шахматные фигуры.
– Боюсь, что эта история все еще не закончена, – сказал Иеремия. – А как, по-твоему, она может быть законченной, если этот поганец уже столько лет лежит в могиле, а меня все еще носит по белу свету?
– Но ты же не можешь завидовать ему до сих пор? – спросил Габриэль.
– А почему бы нет? – Иеремия неожиданно засмеялся. Смех его был похож на тявканье старой собаки, которая вышла во двор и вдруг обнаружила, что пришла весна. – Почему бы нет, Ося?
– Почему? Ну, я не знаю. Действительно, прошло уже столько лет.
– Почти семьдесят, если кому интересно,– сказал Амос.
– Да хоть семьдесят тысяч, – сказал Иеремия. – При чем здесь это?
– В Меморандуме записано: злопамятствуй в меру, – напомнил Осия.
– В Меморандуме записано: следуй внутреннему зову, – возразил Амос, надеясь поддержать Иеремию.
Исайя улыбнулся.
– Конечно, тогда я завидовал ему гораздо больше, –Иеремия пропустил мимо ушей напоминание о Меморандуме. – Зачем скрывать? Иногда мне казалось, что я отдал бы все, чтобы только лежать вот так, как лежал тогда он, ну, может быть, только немного помужественнее, прямо на виду всей улицы, сжимая в руках тот чертов топор. И чтобы рядом рыдали родители, а потрясенные соседи качали головами. В конце концов, почему бы и нет? Разве он не сделал то, что должен был бы сделать тогда каждый из нас?
– Он должен был положиться на волю Божью и подумать о своих родителях, – возразил Осия.
– А я говорю тебе, что он сделал то, что должен был сделать каждый, – сказал Иеремия, не повышая голоса.
Именно, вот так, Мозес, – раскинув руки и уже не слыша ни криков матери, ни торопливых оправданий растерянного патрульного, потому что, в конце концов, в этом было что-то от Вечности, которая ведь никого не вынуждает совершать подвиги, а только сухо фиксирует поступки и события, давая одним войти в ее покои, а других, напротив, награждая забвением и навсегда списывая их со счета, о чем знал еще Гомер и те, кто жили до него.