Взгляд доктора Фрума проникал сквозь Мозеса и уносился прочь, куда-то за тысячу световых лет отсюда.
Если бы не заведомая нелепость подобного предположения, то Мозес, пожалуй, мог бы поклясться, что в этом взгляде можно было прочесть нечто, напоминающее сочувствие.
Некоторое подобие сострадания, которое отделяет тех, кто его испытывает от остального человечества лучше, чем какие-либо другие признаки.
– Так я пойду, – сказал Мозес.
– Идите, Мозес. И, пожалуйста, не забывайте, что я вам говорил про дорожку третьей террасы. Там вечно валяется какой-нибудь мусор.
– Само собой, – кивнул Мозес.
Само собой, сэр. Будем об этом помнить, сэр. В конце концов это наша прямая обязанность, от которой нас не в состоянии освободить даже все скорби мира.
– Этот доктор Фрум, – сказал Мозес Иезекиилю, когда тот зашел к нему вечером в библиотеку. – Мне кажется, с ним не все в порядке. Ты, случайно, не обращал внимания?
– Фрум? – Иезекииль оторвался от журнала, который он читал.– Еще бы с ним было все в порядке.
Он перевернул страницу и вновь углубился в чтение.
– Я говорил про Фрума, – повторил Мозес.
– А я про кого? – спросил Иезекииль. – У него умерла жена. После этого он здорово изменился. Стал таким, каким мы его теперь знаем.
– Вот оно что. Ты хочешь сказать, что он был женат?.. Никогда бы не подумал.
– Ничего удивительного. Многие люди состоят в браке.
– Хотел бы я посмотреть на женщину, которая решила связать свою жизнь с нашим доктором… Так значит, она умерла?
– В общем, да, – сказал Иезекииль, продолжая читать. – Дело в том, что он отравил ее. Странно, что ты об этом не слышал.
– Ерунда какая-то, – Мозес засмеялся. – Просто какая-то ерунда. Как это – отравил?
– Спроси у Амоса, если хочешь, – сказал Иезекииль. – Он дал ей яду. Это все знают.
– Яду? – переспросил Мозес. – Какого еще яду?
– Обыкновенного. Откуда мне знать, какого. Просто дал ей яду, чтобы она не мучилась. У нее было что-то с почками.
– Ты хочешь сказать, – Мозес все еще не верил своим ушам, – что он ее отравил? Свою жену?
– Боже мой, Мозес, – сказал Иезекииль. – Я хочу сказать, что на сей счет существуют разные мнения. Некоторые, например, считают, что нельзя заставлять смертельно больных мучиться, если мы можем избавить их от страданий.
– Черт, – пробормотал Мозес. – Черт! Черт! Черт!
– В последнее время, Мозес, ты стал очень несдержанный на язык, – Иезекииль поднял, наконец, голову и посмотрел на Мозеса поверх очков. Впрочем, сказанное было сказано безо всякого упрека.
– Если мы верим в милосердие Всеблагого, – сказал Мозес, чувствуя, что его язык говорит что-то не то, – я хочу сказать, что если мы доверяем Ему…
– А если нет? – спросил Иезекииль.
– Если нет? – переспросил Мозес.
– Вот то-то и оно, – вздохнул Иезекииль. – Много ли ты видел людей, способных уговорить Всевышнего избавить их от страданий?
– Ну, знаешь, – сказал Мозес.
– Да в этом-то как раз все дело, – продолжал Иезекииль. – Мы верим, что в субботу нельзя зажигать огонь, но не верим, что можем докричаться до Небес, чтобы они нам помогли. Гордимся, что мы избранный народ и не можем вымолить у Всевышнего даже самого насущного… Чем же мы отличаемся тогда от остальных? Тем, что празднуем Песах и Пурим?
Вот именно, Мозес. Чем мы тогда, собственно, отличаемся от всех прочих?..
Похоже, это означало еще и то, что всё, что мы, в крайнем случае, можем, так это только дать умирающему яду, чтобы избавить его от мучений. В хорошенькое же место мы попали с тобой, Мозес. В славное местечко, сэр, если говорить серьезно.
– Следует все-таки доверять Небесам, – неуверенно сказал Мозес, чувствуя себя вдруг совершенно ни от чего не защищенным.
– Конечно, – согласился Иезекииль, – Вопрос только в том, как может человек доверять Небесам, если он не может доверять даже самому себе?.. Да что это такое с тобой сегодня, Мозес? – проворчал он, хмурясь. – Мне кажется, что сначала следовало бы научиться орать что есть сил, чтобы тебя, по крайней мере, услышали.
– Орать? – с сомнением в голосе переспросил Мозес.
Вместо ответа Иезекииль с шумом набрал в легкие воздух, выпятил грудь и заорал, расставив в стороны худые руки. Лицо его мгновенно покраснело, и на шее вздулись темные вены. Номер «Субботнего приложения» отлетел в сторону и упал на пол.
– Господи, Иезекииль, – сказал Мозес. – Не думаю, чтобы тебя услышал кто-нибудь, кроме дежурной сестры.
– Кто знает, – Иезекииль нагнулся, чтобы поднять упавший журнал.
Почти сразу же после этого дверь в библиотеку приоткрылась и в проеме показалась голова Амоса.