Она затушила сигарету и сразу потянулась за следующей.
– И что было потом? – спросил Давид.
– Потом, – Ольга негромко засмеялась. – Потом я решила, для начала, перестать врать.
– Ясно. Значит, теперь мы, наконец, узнаем всю правду.
В голосе его, между тем, не было ничего веселого, словно за его словами прятался совсем другой, невеселый смысл.
– Боюсь только, что это не та правда, от которой ты будешь радостно прыгать.
– Переживем, – сказал Давид не слишком, впрочем, уверенно.
Она помолчала немного, затягиваясь и выпуская дым, затем спросила:
– Помнишь, ты меня спросил однажды…
Она засмеялась.
– О чем?
– О том, о чем обычно не спрашивают, – она помолчала, затем сказала, негромко, словно сквозь зубы. – О том, сколько у меня было мужчин. Такой деликатный вопрос, если ты помнишь.
– Ну, да, – Давид сразу насторожился, вспоминая этот давний разговор. – Ты сказала, что у тебя было три печальных романа… А что?
– Ничего, – она подобрала ноги, вжимаясь в кресло. Потом, помолчав, сказала, – словно бросилась, зажмурив глаза, в холодную воду. – К сожалению, на самом деле их было гораздо больше. Мог бы сам догадаться.
– Понятно, – сказал Давид, представляя себе, какое у него теперь должно быть лицо. – Больше, это насколько?
Он изо всех сил старался казаться спокойным. Так, словно они обсуждали какую-то книгу или делились впечатлениями о спектакле.
– Хочешь сказать, что это имеет какое-нибудь значение?
– Хочу, – Давид уже чувствовал приближающуюся боль. – Хотя, если подумать, то, наверное, никакого.
И, тем не менее, сэр.
И, тем не менее, Мозес.
Возможно, ему было стыдно, или может быть даже очень стыдно, но овладевшая им боль, была, конечно, гораздо сильнее, чтобы ему обращать внимание на какой-то там украсивший его щеки стыд.
– Айзек, – произнесла она совершенным бесцветным мертвым голосом – Ты его знаешь. Это было сто лет назад…
– Да, – сказал Давид. – Я его знаю. Он издал какую-то дурацкую книжку.
– Да. Про Жака Кокто.
Конечно, это была относительно терпимая пытка, слышать все эти мужские имена, знакомые и незнакомые, которых ее бесцветный голос возвращал к жизни, и они приобретали вдруг какой-то вес, какую-то плотность, какую-то странную реальность, давая о себе знать, словно те загробные тени, которые вдруг получали возможность стать на какое-то время видимыми благодаря заклинаниям новой Аэндорской волшебницы, вызвавшей их из небытия.
– Потом Вахма из театра, такой рыжий, ты еще собирался к нему на спектакль.
– Да, – сказал Давид, – я помню.
– Ты его видел, когда он устраивал для приезжих мастер-класс.
Он вспомнил худощавого молодого человека, который сидел когда-то у Феликса на кухне и пил сок. Это было тогда, когда она жила вместе с сестрой. Приятное лицо. Вполне осмысленный взгляд. Кажется, она сказала, что это кто-то из театральной студии, где она училась.
– Глядя на него можно было подумать, что вы только что занимались этим любовью, – сказал Давид.
Она деликатно промолчала, пожав плечами и глядя в сторону. Потом спросила:
– Какое это теперь имеет значение?
– Никакого, – согласился Давид.
– Никакого, – повторила она, пуская дым. – Я понимаю, если бы ты вдруг почувствовал ревность. Но ведь ничего этого тогда не было.
– Да, – Давид понял, что собирается сказать какую-то очередную глупость. – Ничего. Похоже, я вообще бесчувственный, как камень.
– Надеюсь, ты не станешь себя жалеть, – сказала она.
– Не стану, – Давид вдруг почувствовал, что вполне созрел, если и не для рыданий, то, во всяком случае, для небольшого мордобоя. – Ну, давай, рассказывай. Кто там у нас следующий?
– Рассказывать, пожалуй, больше нечего. Я ведь тебе уже сказала, что дело совсем не в этом.
– А в чем же, – спросил он.
– Господи, Давид, – она пожала плечами. – Ты что, не понимаешь? Ну, хорошо, я расскажу тебе, что вспомню, тебе от этого что, легче будет?
– Сначала расскажи, – сказал Давид, чувствуя, что его уже куда-то понесло. – Там будет видно… Дать калькулятор?
– Отстань, – она, похоже, забеспокоилась, что сценарий, который она выстроила, вроде бы начал трещать теперь по всем швам.
Конечно, она вспомнила еще несколько незнакомых ему имен, каждый раз останавливаясь и вспоминая, перескакивая от «ну» к «еще», или «сто лет назад», или «я уже сейчас не помню», или «какая разница», пока, наконец, не остановилась, пожав плечами и оттопырив нижнюю губу, словно давая понять, что все подсчеты вроде как подошли к концу.