Очень трогательно, Мозес. И чем же, позволь узнать, все это закончилось? – Извините, сэр? – Я спрашиваю, чем все это закончилось, Мозес? – Полагаю, неприличной болезнью, сэр. – О, Мозес! – Ничего страшного, сэр. Все эти истории кончаются примерно одинаково. Она подцепила ее от какого-то корейского буддиста с факультета генной инженерии. – Что делать, Мозес, что делать. Как любят говорить в Европе:Vita brevis, ars vero longa, occasio autem praeceps, experientia fallax, judicium difficile. – И что это значит, сэр? – Что-то вроде того, что рок неумолим, а жизнь коротка, Мозес. – Сказано со знанием предмета, сэр. – Это латынь, Мозес, родной язык Эвридики. Умирая, она шептала на нем имя Орфея. – Почему-то мне казалось, что она была родом из Греции, сэр. Возможно, я заблуждался. – Это ведь совершенно все равно, Мозес. Потому что истинное чувство не знает ни родины, ни границ. – Вот-вот, сэр. Я рад, что мы начинаем мало-помалу понимать друг друга. Какая, в самом деле, разница, в Греции или в Риме, потому что шлюха – она и в Китае будет шлюхой, сэр… Кстати, не помню, рассказывал ли я вам историю про парализованную вдову, которую я слышал собственными ушами от покойного сапожника Варапетяна, поведавшего мне ее перед самой смертью?.. Эта вдова жила в его доме как раз перед тем, как ему пришлось переехать из Кракова в Лондон. К ней ходил весь город, не исключая даже господина настоятеля храма святого Врацлава Великодушного, а уж этот-то последний понимал толк в женщинах – я имею в виду, конечно, господина настоятеля… Однажды, она совратила пятнадцатилетнего сына нашего раввина, – в жизни, сэр, не доводилось мне видеть более чудовищного скандала!.. – Ты расскажешь мне эту историю как-нибудь в следующий раз, Мозес. – Ваше целомудрие, конечно, делает вам честь, сэр. Редко, когда встретишь такого стыдливого во всех отношениях Мозеса. И все же я не могу умолчать о том, какое впечатление произвело случившееся на этого пятнадцатилетнего отпрыска и будущего главу общины. Поверите ли? Будучи заперт отцом в своей комнате, он рвал и метал так, что его вопли можно было услышать за два квартала. Потом он бежал, спустившись по пожарной лестнице, сбрив свои юные пейсы и облачившись в цивильный костюм – ума не приложу, откуда он только взял этот оранжевый галстук, зеленую шляпу и полосатые гетры! В таком виде, сэр, он явился к вдове, чтобы сделать ей официальное предложение и, конечно же, застал у нее достопочтенного врацлавского настоятеля. Можете сами представить последующую сцену, сэр! Бедный мальчик! Будучи безутешен, он отправился в Гданьск и нанялся там на какое-то рыболовецкое судно. Отец, разумеется, проклял его. Знали бы вы, сэр, какое это было горе для его матушки! – Вот видишь, Мозес! – Что, «вот видишь», Мозес? – А то, Мозес, что, не напоминает ли рассказанное тобой, историю сошествия в Ад? Скажи-ка: разве не решился сей юный Орфей потерять все, что он имел – покой, достаток, будущее, уважение общества, – и все это только ради своей избранницы? Не пренебрег ли он всеми условностями и приличиями, чтобы достичь желаемого? – Само собой, пренебрег, сэр. Разве же я утверждал что-либо обратное? – И вот, что я думаю, Мозес. Возможно, эта парализованная вдова и в самом деле была не слишком уж щепетильна в некоторых известных вопросах, но давай посмотрим на вещи шире, Мозес: ведь именно ей удалось пробудить в этом юном сердце столь сильное чувство. Не проститься ли ей за это многое, Мозес? Неужели же ты станешь осуждать ее за то или за это, не желая замечать неоспоримого: любовь, которую способна вызывать женщина, вновь возвращается к ней, словно целительный бальзам, смывающий грехи и оживляющий душу? Если же эта любовь такова, что она способна заставить мужчину спуститься в Ад, о, Мозес!.. Разве сам ты не признался нам только что, что готов был пуститься за своей возлюбленной в самое пекло? Не за этим ли приходим мы в этот мир, Мозес? – Что-то я не пойму вас, сэр. Если не ошибаюсь, то лично мне пришлось пуститься не дальше ближайшей аптеки. Не стану возражать, если вам угодно называть ее пеклом. В конце концов, это было тоже не самое приятное место из тех, которые мне удалось посетить… Что же до юного Орфея, сэр, то все, чего он в результате достиг, так это матросский кубрик и пропахшая треской роба. Не так уж и много, если принять во внимание то, что он потерял. – И тем не менее, рано или поздно это случается с каждым, Мозес. Может быть, все-таки это что-нибудь да значит? – Ну, разве только то, что в сердце каждого мужчины, среди всех прочих достоинств, всегда дремлет похотливый и склонный к бессмысленным подвигам козел. – Возможно, это означает, Мозес, что всем нам однажды дается шанс, дружок. Дается шанс, милый. И вот я думаю: не упустил ли ты его, Мозес? Разве не чувствуешь ты сегодня горечь раскаянья, погружаясь в воспоминания и вытирая слезы? Не сжимается ли твое сердце, и не жаждешь ли ты в эти минуты повернуть время вспять? Ведь все могло бы быть по-другому, мой бедный и заблудший Мозес!.. – Давно, черт возьми, я не слыхал хорошей проповеди, сэр. Между нами говоря, я чуть было не разрыдался у самого себя на плече. Не пойму только, о каком таком шансе вы изволили говорить? Надеюсь не о том, который предлагает нам господин Президент в своем ежегодном бестселлере «Люби свою Родину и плати налоги»? – Я говорю, Мозес, о шансе преодолеть неизбежное. Подумай, имеем ли мы право пренебрегать им, Мозес, когда он стучится в наши двери? – Ну, наконец-то я догадался, сэр, что вы имеете в виду. Неизбежность рогов, не правда ли, сэр?