– А в чем же?
– В том, что мне снилось – я сбежал.
– Сбежал? Куда сбежал?
– Не куда, а от кого… От народа, который я вел в Обещанную землю… Просто сбежал и все тут. Даже не сказал «до свидания».
Она опять засмеялась, но на этот раз еще громче.
– О, Господи, Дав! Ты сбежал от Израиля!..
– Ну, наконец-то.
– Ты только подумай, они выбрали тебя, чтобы ты привел их куда надо, а ты взял – и убежал!.. И кто ты после этого? – Кажется, ее просто затрясло от хохота.
– Не вижу ничего смешного, – сказал Давид. – Я же тебе сказал. Этот проклятый сон снится мне уже четвертый раз.
– Значит, – она запустила руки в его мокрые волосы. – Ты опять всех обманул?
– Да, похоже на то.
Ее пальцы нежно гладили его затылок.
Затылок отступника, беглеца и предателя.
– Если бы я была психоаналитиком, то, не задумываясь, сказала бы, что тебя угнетает страх перед будущим, – сказала она вдруг неожиданно совершенно серьезно. – Подумай сам, Дав, ты бежишь от ответственности, когда все ждут, чтобы ты вел их в обетованную землю, а это значит, что бежишь от будущего.
– Что и требовалось доказать, – вздохнул Давид. – Если бы ты была психоаналитиком, то наверняка рекомендовала бы посадить меня в психиатрическую клинику.
– И притом – немедленно, – добавила она.
И все-таки этот сон должен был иметь какой-то смысл. Возможно, – подумал он, сам удивляясь тому, что собирался отметить, – возможно, мы приходим сюда вовсе не для того, чтобы бороться со своими инстинктами и дурными наклонностями, как это считает большинство людей. Возможно, мы приходим сюда только для того, чтобы приблизиться к самим себе настолько, насколько это вообще возможно.
Мы – оставившие когда-то самих себя ради гор никому не нужных книг и никуда не ведущих путей, забывшие себя ради бессмысленных слов и не менее бессмысленных дел, живущие среди ежедневной лжи и трусливого молчания, которое будет длиться даже тогда, когда нас давным-давно уже не будет рядом, – мы – просыпающиеся посреди ночи от страстного желания стать самими собой и не знающие, что для этого требуется. Забывающие чужие имена, которые у всех на устах. Не отвечающие на звонки. Не перебирающие прошлое, как перебирают золотоносную породу. Позабывшие, что такое слезы. Не имеющие никаких серьезных планов. Не ждущие награды. Не перестающие взывать в молчании. Ничего не знающие о будущем. Мечтающие пройти через смерть, как проходят сквозь утренний туман.
И все это только ради того, чтобы стать самими собой, Мозес?
Вот именно, сэр. Чтобы стать самими собой, дурачок…
– Чтобы стать самим собой, – подтвердил ему знакомый голос, который он меньше всего ожидал тут услышать.
Негромкий голос рабби Ицхака, который вдруг напомнил о себе и при этом, кажется, весьма некстати.
В конце концов, хотя эта проблема и касалась всех и каждого, решать ее все равно приходилось каждому самому. И помочь тут не мог даже рабби Ицхак.
Оттуда, где они стояли, было видно, как тени легли на камни Старого города и золотое сияние купола поблекло, обещая скорое наступление вечерних сумерек.
– Люди думают, – негромко говорил рабби, держа Давида за рукав, – что они представляют из себя то или это. Тогда как на самом деле их привязанность к определенным именам стоит немного. На самом деле эта определенность вырастает из необходимости что-то сказать о себе, продемонстрировать себя с той стороны, которая кажется тебе и понятной, и выгодной. Когда ты говоришь о себе отец, сын, воин или ученый, то каждый из названного легко занимает свое место в общей структуре бытия. Но вот приходит беда, болезни, смерть, страдания и человек начинает подозревать, что вся эта прочная структура – только сомнительная иллюзия, которую не выразить обычными определениями, а человеку следует искать себя в каких-то других местах и в каких-то новых измерениях.
– Я помню, что мы об этом уже говорили, – сказал Давид, для которого поднятая рабби Ицхаком тема не казалась тогда ни слишком важной, ни слишком интересной.
– Тогда вспомни Брейшит: «И создал Элохим из праха земного и вдунул в ноздри его дыхание жизни и стал человек душою живою».
– Ну, да, – кивнул Давид.
– А теперь подумай вот о чем. Всесильный сотворил человека из праха земного и вдохнул в него свой дух. Но что такое этот дух Божий, Давид? Ясно, что он не то и не это, а то, что превосходит и то, и это, и вообще все, что бы то ни было. А что это такое значит – превосходить что-то или кого-то? Это значит, в первую очередь, отрицать его, это превзойденное, – отрицать и превращать его в Ничто. Это означает, далее, что Всемогущий превосходит и отрицает все, что есть в мире, и сам этот мир, а следовательно, в какой-то мере, отрицает все это и человек, в которого Он вдохнул когда-то свой дух, позволивший человеку видеть и понимать больше любого творения. Человек живет и понимает, потому что в нем живет Дух Всесильного. Но что он есть, этот человеческий дух, о котором мы едва осмеливаемся говорить? Я думаю, что по сравнению со всеми прочими творениями, которым мы даем, вслед за Адамом имена, он есть только ничто, пустота, бездна, которая роднит его со Святым. И это, пожалуй, все, что мы можем о нем сказать… Святой открывается нам как Бездна, Давид, но точно так же открывается нам человек, с той только разницей, что этот последний всегда испытывает перед открывшейся ему Бездной ужас и торопится поскорее отгородиться от Пустоты, лишь бы чувствовать под ногами твердую почву и видеть перед собой привычный, понятный и несложный мир, в котором он привык жить. Человек – это то, что всегда обманывает самого себя, давая себе разные имена и думая, что они откроют ему Истину и смогут огородить его от боли, страданий и смерти, тогда как на самом деле правда заключается в том, что и боль, и страдания, и смерть он всегда носит в себе самом, позабыв о Пустоте, которая время от времени все же дает о себе знать непонятной тоской, беспричинным страхом или ускользающими снами, в глубине которых едва различимо мерцает свет непонятной и чужой Истины.