Между тем, сны по-прежнему не оставляли его, но Голос, который приходил раньше в сновидениях, стал теперь редок. Впрочем, и наяву этот Голос приходил не чаще. Был он теперь отрывист, хрипл, иногда почти груб. Говорил, не утруждая себя последовательностью. Часто начинал говорить и вдруг прерывал себя, как будто боялся, что наговорил лишнего. Иногда стоило большего труда понять, что он имеет в виду.
Однажды этот голос – далекий и почти чужой – настиг его, продравшись сквозь неясный утренний сон, как продираются через шум радиопомех, чтобы сказать отрывистыми, хриплыми словами: «Все что свершается – должно свершаться по правилам, а тот, кто изречет истину сегодня, тот изречет ее и тысячу лет спустя».
Возможно, эти слова значили только то, что значили, – а именно, что все, что совершается, должно совершаться по установленным правилам, но были, конечно, и другие толкования, от которых этот сон начинал тяжелеть и путаться, превращаясь в лабиринт, разбегающийся в разные стороны тысячью неизвестных дорожек.
«Все, что свершается, должно свершаться по правилам», – повторил Йешуа-Эммануэль, просыпаясь и пытаясь понять, о чем все-таки идет речь. Он долго думал над этими словами, но смысл их, всегда прежде такой простой и понятный, теперь ускользал от него. Сказанное и в самом деле было не совсем ясно. Можно было понять, что Бог, который был хозяином любых правил, с которыми Он всегда мог поступить, как Ему заблагорассудится, требовал теперь от человека соблюдения правил, как необходимое условие спасения. А это могло означать, в числе прочего, что существует нечто, что может само диктовать Всевышнему, указывая Ему, что правильно, а что нет. И это было, конечно, и абсурдно, и кощунственно, и нелепо.
И все же Он сказал:
«Все, что совершается, должно совершаться по правилам».
Возможно, – подумал Йешуа-Эммануэль, – речь здесь шла совсем не об этих, привычных и понятных правилах, и, наверное – следовало бы, не мудрствуя лукаво, просто исполнять то, что Он требовал, подчиняясь Божественным указаниям приходящего к нему Голоса, который, между тем, становился все глуше и даже во снах путал слова и говорил невнятно, в четверть силы, так что Шломо приходилось теперь напрягать слух, переспрашивать и замирать, боясь упустить главное. От этого он просыпался и часто подолгу лежал, пытаясь вспомнить, что сказал ему Голос, и удавалось ему все реже и реже.
Потом он стал, кажется, догадываться, что Голос уже не нужен, потому что Святой в своем милосердии направил его по верному пути, так что ему оставалось только следовать той дорогой, которая сама должна была вывести его со временем туда, куда надо.
Конечно, Всемогущий все равно был где-то рядом, но Он уже почти не показывался и не давал о себе знать, предоставляя Шломо возможность самому, на свой страх и риск, идти этим путем, опираясь только на свое понимание, свою ответственность и свой нюх, который еще никогда серьезно не подводил его.
Главное чудо – это отсутствие всяческих чудес, – вот что полюбил он в последнее время повторять и к месту, и не к месту. И это означало только то, что оно означало – что Всевышний зовет нас принять участие в Его деле, требуя, чтобы мы опирались не на его подсказки, а на собственное разумение и понимание, не опасаясь наделать ошибок и забрести не туда, куда бы следовало.
Накануне того дня он попросил всех быть с утра на всякий случай готовыми. При этом он не сказал, к чему именно они должны быть готовы, посчитав, что, в конце концов, въезд Машиаха в Иерусалим, напророченный всеми пророками, касается лишь одного его и должен был совершен лишь при одном его участии.
На том он и остановился.
Утром он встал рано. Вымыл лицо во дворе. Облачился в длинный, подпоясанный шнурком бурнус. И Арья, и Рахель еще спали, когда он отвязал привязанного на заднем дворе осла, которого с ночи приготовил ему Голем и тронулся в путь, чувствуя где-то в глубине души сомнения и неуверенность.
Впрочем, еще раньше, едва проснувшись, он вдруг поймал себя на мысли, что вовсе не уверен, что Всевышний захочет открыть сегодня людям имя того, кто войдет на их глазах в Иерусалим как власть имущий. Тем более что сон, который приснился ему сегодня под утро, только укрепил его сомнения, хотя в нем и не было ничего особенного.
А снилось ему, что он покупает железнодорожные билеты где-то в центральных берлинских билетных кассах, в окружении всех этих помпезных стенных росписей, витых канделябров и хрустальных люстр, и вдруг понимает, что начисто забыл – куда же он едет. А его очередь уже совсем близко, часы над выходом на платформу уже собираются пробить тот самый час, когда должен тронуться его поезд, вот только беда, что он не помнит, куда же он едет и где его багаж, который он сдал так давно, что забыл, когда это было. И все, что ему остается, это спрашивать соседей по очереди, надеясь, что они помогут, но они только равнодушно отводят глаза и отходят в сторону, пожимая плечами. И тогда он начинает звонить по этому, едва различимому номеру в записной книжке, но к телефону никто не подходит, а если и подходят, то никак не могут понять, что же ему надо.