Потом он вспомнил, как многие, достойные доверия учителя говорили, что посылая нас на подвиг, Всемогущий часто искушает нас сомнениями, отчаянием и отсутствием надежды, требуя от нас, чтобы мы сами, на свой риск, переплывали эти бездонные океаны, оставляли за спиной эти безводные пустыни и немыслимые снизу горы. И эта мысль, кажется, немного его успокоила.
Когда он появился у Дамасских ворот, базар уже шумел вовсю.
Выбрав у стены, почти сразу за воротами, свободное местечко, он привязал осла и сел на камень возле старика, торгующего сластями. Тот посмотрел на него, но ничего не сказал.
Сначала вся эта бурлящая, галдящая, пестрая толпа ошеломила Нахельмана. Как будто его бросили в бездонное море, не знающего ни сострадания, ни жалости. Крики торговцев и зазывал смешивались с криками погонщиков и водоносов, со смехом, хохотом, плачем детей, с недовольными голосами торгующихся покупателей, с криком ослов, со скрипом старых телег и топотом верблюдов – все вместе это сначала показалось Нахельману похожим, скорее, на Ад, попав в который уже трудно было надеяться выбраться обратно.
Но постепенно он привык и даже почувствовал, что ему начинают нравиться и этот шум, и вся эта толпа, к которой следовало только подобрать верный ключик, чтобы она склонилась перед тобой, крича «Осанна!» и делая то, что ты приказываешь.
В волнении он поднялся со своего места.
Слепящее солнце, словно кипящим золотом, укрывало прячущееся до поры Небесное воинство.
Шум, крики, смех, – все это будто слилось теперь в один голос, в один звучащий над городом и поднимающийся к Небу крик «Осанна!»
– Я пришел, – шептал он, глядя, как вспыхивают под солнцем стекла Старого города. – Я уже тут. Что же вы не смотрите на меня?
Но прошел час, и еще один час, и солнце уже напомнило о близости зенита, но никому, по-прежнему, не было никакого дела до человека, стоящего со своим ослом у стены возле Дамасских ворот, – ничего не продающего и ничего не покупающего человека, явно чего-то ждущего, о чем можно было судить по его губам, которые время от времени кривились и шептали: «Я пришел. Пришел. Пришел».
Похоже, великое совершалось сегодня у всех на глазах, но при этом никто не видел его, никто не замечал, никто не спешил оповестить забитую людьми площадь о приходе Машиаха. Никто не кричал, размазывая по щекам слезы радости, «Осанна! Осанна!», словно все присутствующие сговорились сегодня делать вид, что они ничего не видят и ничего не слышат, предоставив это небесным силам, хотя и они тоже не торопились прокричать с небес слова, которые все так долго ждали.
И вот он стоял вместе со своим ослом, думая что люди в последнее время так очерствели, что даже Божественный голос оставляет их глубоко равнодушными, – стоял, прислушиваясь – не раздается ли уже шум ангельских крыльев, летящих подтвердить его избранничество и отдать ему то, что было обещано с самого начала.
Но время шло и на исходе восьмого часа обида, наконец, захлестнула его, как набежавшая внезапно морская волна накатывает на берег.
Люди шли мимо, прицениваясь к разложенным товарам, и не видели величайшего Товара, который предлагал им Всевышний, стоило им только раскрыть навстречу свои сердца и открыть уши.
В конце концов, это была обида не за себя, а за Всевышнего, на которого никто не обращал внимания, – ни сегодня, ни вчера, ни тысячу, ни десять тысяч лет назад.
– Смотрю на тебя который час, – заговорил вдруг молчавший до сих пор торговец сладостями, как будто, наконец, ему пришло время начать разговор. – Вроде ты ничего не продаешь и ничего не покупаешь, а сидишь на солнцепеке, словно настоящий торговец… Или я чего-то не понимаю?
– Где ты видел торгующего Давида? – охотно сказал Шломо Нахельман с обидой и, пожалуй, даже с раздражением, не думая, как примет его слова старик-торговец. – Или я ошибаюсь? Разве не таков род человеческий, обижающий Небеса?.. Вот придет Помазанник Божий, а люди скажут, что ничего не видели, и сделают вид, что не знают о чем идет речь.