– Надеюсь, такой возможности мне больше не представится, – сказал Нахельман.
– Ох, не зарекайся, – старик снова засмеялся.
«Чертов весельчак, – подумал Шломо. – Чертов весельчак и чертов смех, от которого только звенит в ушах». Ему захотелось вдруг треснуть старого идиота кулаком по лбу. Впрочем, настроение Шломо испортилось совсем не поэтому. Слишком обыденным и серым показался ему вдруг этот въезд Машиаха в Иерусалим, о котором напророчили пророки, и о котором, кажется, вполне серьезно упомянул где-то в «Путеводителе» сам Рамбам. Куда-то ушла утренняя радость, с которой он вышел из дома, и теперь, стоя у Дамасских ворот под этим палящим солнцем, он вдруг поймал себя на мысли, что думает сейчас о том, принимает ли Всемогущий в расчет настроение человека или просто посылает его туда, куда ему надо, не глядя на то, что у человека на сердце, не зная и не желая знать, что такое боль, что такое отчаянье, тоска, любовь, надежда, вера, неуверенность или сомненье?
Между тем, торговец сладостями вновь кого высмотрел в толпе и, замахав руками, позвал:
– Эй, Пэрэц, ей, Натан, идите сюда поскорее, если хотите увидеть настоящего Машиаха!.. Гершон, иди сюда!
Еще несколько евреев остановились, глядя на Шломо.
– Вот, Гершон, человек, который называет себя Машиахом, – сказал торговец, стараясь сделать серьезное лицо. – Не хочешь с ним поговорить?
– Машиахом? – переспросил тот, кого старик-торговец назвал Гершоном. – Он ждет Машиаха?
– Нет, он сам Машиах, – закричал старик в ухо глуховатому Гершону. – Сам!
– А что, по-твоему, еще делать еврею, как ни ждать Машиаха? – спросил Шломо, чувствуя, что Небеса не скоро простят ему эту жалкую попытку увильнуть от простого и честного ответа. – Мы все ждем его, как ждали его наши отцы и наши деды, начиная с Авраама.
– Не хитри, – оборвал его торговец. – Я видел, как ты шепчешь тайные имена и призываешь ангелов, чтобы они очистили путь Помазанника… Он сидит здесь с утра, – сказал он, обращаясь к рыжему Гершону и остальным, которых еще прибавилось, так что они даже стали загораживать проход. – Он сидит здесь с утра и думает, что никто ничего не заметит!
– Так значит, это ты? – Гершон засмеялся.
Вслед за ним засмеялись один за другим все остальные.
– Это он, – подтвердил старик-торговец сквозь новый приступ смеха.
– Скажи, это ты или не ты? – вновь спросил рыжий. – Тот, который называет себя Машиахом?
– Да, что с ним разговаривать! Отведите его в Кишле и дело с концом, – сказал тощий еврей, которого старик-торговец назвал Натаном, разглядывал Шломо так, как будто он был потерявшимся верблюдом или ослом.
– В Кишле его, – закричали сразу несколько человек, грозя Шломо кулаками. – Пускай узнает почем нынче плети!
– В Кишле, его! В Кишле!
– Всевышний накажет любого, кто станет поперек дороги Его Помазаннику, – Шломо поднял руку, словно собираясь благословить эту непослушную и своенравную толпу. Впрочем, терять ему уже было нечего.
– Слышали? – засмеялся торговец сластями.
– А вот и посмотрим, – тощий Натан протянул к Нахельману руки.
– Покайтесь, маловеры, – сказал Шломо, с удивлением слыша свой внезапно охрипший голос, настолько он был слаб, неубедителен и нетверд. – Покайтесь, пока еще не поздно.
Потом, ища путь к отступлению, он посмотрел в сторону ворот и увидел пробирающегося сквозь толпу Дов-Циона с двумя турецкими солдатами.
Чуда не произошло, теперь в этом можно было не сомневаться.
– Вот этот, – сказал Дов-Цион, идя вслед за расталкивающими толпу солдатами. – Этот, этот!
Солдаты стащили Шломо с камня, на котором тот стоял, и поволокли его сквозь быстро расступающуюся перед ними толпу.
– Мой осел, – протягивая руки, закричал Шломо. – Куда вы меня тащите?
Он хотел что-то сказать еще, но один из солдат ударил его по лицу и он замолчал.
Часть толпы, между тем, разошлась, но зато другая пошла вслед за Шломо и солдатами, весело перекликаясь, смеясь и рассказывая встречным о случившемся. Дов-Цион, изредка покрикивая, шагал впереди, словно показывая дорогу, хотя все прекрасно знали, где находится тюрьма Кишле, до которой отсюда было рукой подать.
В это мгновение Шломо подумал вдруг, что Провидение, возможно, спутало последовательность событий и вместо того, чтобы начать сцену со въезда в Иерусалим, начало ее прямо с картины страстей, на которой особенно настаивали христиане и которые глухо упоминал где-то Талмуд и некоторые мало известные учителя.