И верно – отзвук невозможного покоя веял от этих слов.
Достигнутым берегом были они, вот чем.
Достигнутым берегом, концом пути, обещанной и полученной наградой.
Можно было подумать, что едва успев начаться, история тогда же и закончилась, – едва набрав силы для путешествия, едва расправив крылья для недолгого и недалекого полета, закончилась, исчерпав все свои возможности и больше уже не имея никакой цели, потому что зачем же, в самом деле, было ей продолжаться, если стены Йерихо уже лежали во прахе, а Гай был повержен, разграблен и сравнен с землей?.. «Все сбылось», – уверял своего читателя автор книги. А ведь это и означало, что история закончилась – вот, что это означало и даже, может быть, еще больше, чем только это. Дымящиеся развалины и разбросанные повсюду тела врагов, конечно, еще говорили в ее пользу. И все же можно было подумать, – превозмогая страх перед явным кощунством, – что эта история вообще никогда не начиналась. Возможно, она только казалась, только мерещилась, перебегая от одного события к другому, от одного стечения обстоятельств к другому, как будто кто-то вставлял в проектор цветные слайды и почти сразу же вытаскивал их, освобождая место для других картинок и не давая толком рассмотреть детали и понять происходящее.
Можно было подумать, что история была только вымыслом Небес, которые преследовали свои непонятные цели, – только игрой, в которую они играли с нами, и в условия которой входили и страх ожидания, и боязнь будущего, и власть прошлого, и еще многое из того, что составляло наше представление об истории, расцвеченное всеми возможными красками и не дававшее сомнению одолеть то, что казалось столь очевидным и само собой разумеющимся.
Конечно, для Бога, вызвавшего из небытия звезды и солнечный восход, не было трудным послать нас бродить от одного события к другому, от одних страданий к другим, от одной пролитой крови к другой, от одной глупости к другой, – и все это, может быть, только затем, чтобы мы еще острее чувствовали свою оставленность и свое одиночество, и изо всех сил искали бы дорогу домой, хотя это и означало, что никакой дороги на самом деле нет и не было. И получалось, что с самого начала достигнутым берегом были эти слова из Книги Иешуа сына Нуна, – достигнутым берегом были они еще до того, как их осознали, произнесли и записали.
Достигнутым берегом, Мозес.
Тем самым, который никто и никогда не покидал. Во всяком случае, для того чтобы, приняв на себя испытания и тяготы, идти туда, где время еще было в состоянии нести тебя на своих плечах, туда, где, возможно, исполнялись все желания и никто не спрашивал тебя, мыл ли ты перед едой руки и молился ли отцу нашему Аврааму, чтобы он поспособствовал тому, чтобы у тебя было все, как у людей.
От всех этих мыслей становилось не очень уютно. Словно все, что происходило с ним, было не совсем достойно Всевышнего и Его замыслов, через которые если и не проступал обман, то оставалась какая-то недоговоренность, какая-то недосказанность, которая, ей-богу, была хуже всякой лжи.
Он сел на своем ложе и зябко повел плечами.
Ночь клубилась вокруг, не желая становиться утром, словно зная что-то такое, что ожидало их всех впереди и что уже было невозможно ни вернуть, ни направить в другую сторону.
Голем выскользнул из темноты в свет костра, как будто ждал его пробуждения.
– Ничего, ничего, – сказал Шломо, всматриваясь в ночь. – Все в порядке. Попробую поспать еще.
– К утру будет холодно, – Голем подбросил в костер какой-то мусор.
– Ничего, – повторил Шломо, заворачиваясь в одеяло.
Под утро ему все-таки приснился сон. Жирный черный дым, подымающийся в небо и делающий его тусклым и мертвым, и еще один столб дыма, поднявшийся с другой стороны, и еще один, и еще, пока не запылал весь горизонт и черный дым, оттеснив дневной свет, превратил день в клубящуюся черную ночь, от которой не было спасения.
Проснувшись, он вновь стал думать о том, что он прочитал вчера вечером. Горящие города, падающие стены, крики победителей и побежденных. Смерть детей, матерей и стариков. Мужество и безрассудство. Забвение и надежда. Все, что гарантировало прежде достоверные результаты, теперь стало сомнительным, недостоверным и ненужным, ибо в мире, где ничего не происходит, не было и не могло быть ничего прочного, ничего истинного, ничего последнего, – такого, на которое можно было положиться…