Мир, где время не рвалось вперед, но застаивалось в одну чудовищную, бессмысленную лужу.
Похоже, какая-то мысль уже кружилась у него в голове, но все никак не хотела превращаться в понятные и ясные слова.
Потом, как-то сразу, без перехода, пришло прозрение.
Оно несло с собой покой, уверенность и встречу.
Вновь пустить Историю по ее извечному руслу, подтолкнуть ее, дать ей хорошего пинка, чтобы она побежала вперед, сама себе и путник, и дорога, и цель, – вот что вдруг стало ему совершенно понятным и несомненным, как будто он мусолил эту мысль уже много лет и теперь ему оставалось только облечь ее в достойные и точные слова.
Потом он подумал, что, возможно, Всемогущий для этого и позвал его. Сомнений не было, но было удивление, как если бы он полез в пустой кошелек, зная, что он пуст, и нашел там большую серебряную монету. В конце концов, подумал он, зная, что опять противоречит сам себе, – в конце концов, его дело было исполнять, а не думать и рассуждать.
– Я пришел, – сказал он одними губами, глядя вслед уже побледневшей и медленно отступающей ночи и гаснувшим на глазах бледным звездам. – Я пришел, чтобы вернуть Твоему миру Историю.
Затем он добавил:
– Чтобы мы знали, наконец, в какую сторону нам идти.
Голос, ведущий его, молчал, и он расценил это как добрый знак.
Потом он позвал Голема и показал ему на едва видимый в утренних сумерках столб дыма, который поднимался на северо-западе.
– Видишь?.. Паломники не подвели. А ты боялся.
Два русских паломника, которых привел Михаэль Брянцовер, согласились где-то около трех часов ночи поджечь склады и торговые ряды, чтобы оттянуть этим силы полицейских, пожарных и гарнизона, если вдруг это неожиданно понадобится.
Предприятие было вполне безумным, однако же, судя по всему, оно прекрасно удалось и вот теперь Шломо и Голем стояли молча, глядя на северо-запад, наблюдая, как медленно разгорается далекий пожар.
– За такие деньги мы могли бы попросить сжечь пол-Иерусалима, – проворчал, наконец, Голем.
– Перестань, – Шломо почувствовал, как радость овладевает им. – Нашел, о чем жалеть. Разве в Божественном саду будут какие-нибудь деньги?
В ответ Голем промолчал и тогда Шломо Нахельман, немного помедлив, сказал:
– Пора.
– Пора, – сказал Голем и неожиданно размашисто перекрестился. Потом он посмотрел на усмехнувшегося Шломо и добавил:
– Береженого Бог бережет.
– Буди людей, береженый, – сказал Шломо, продолжая смотреть на запад. Лицо его сияло. В мыслях был порядок, потому что все стало, наконец, на свои места.
«Всего то и дел, Господи, – вновь пустить Историю», подумал он, глядя на быстро сереющее небо. Все было просто и понятно. Время остановилось и Всемогущий, наконец, собирался запустить его снова, подобно часовщику Ньютона или останавливающему солнце сыну Нуна. Теперь, когда все стало на свои места, он, наконец, твердо знал, что Машиах – это не тот, кто творит чудеса и исцеляет болезни, а тот, кто вновь начинает Историю, открывая тем самым путь Всевышнему и низводя на землю Божественный покой и порядок.
Так что дело теперь оставалось, похоже, только за малым.
82. Божественная акция и ее результаты
План был прост и, вместе с тем, необыкновенно изящен и выверен, как, впрочем, и все, что подсказывал ему до сих пор Божественный голос.
По этому плану следовало сначала поджечь торговые ряды и склад на северо-западе, чтобы отвлечь этим внимание полицейских и солдат, после чего, уже с новыми участниками, которые наверняка захотят присоединиться к этой священной акции, стоит только поставить их в известность, захватить еще три деревни, лежащие в полумиле отсюда, поднять там людей и двигаться к железнодорожной станции Артуф, где, захватив около полудня следующий из Иерусалима поезд, разделиться на две группы, так что часть людей смогла бы добраться на поезде до ничего не подозревающей Яффы, а часть вернулась бы в Иерусалим, нападая на полицию, склады, гарнизон и администрацию, не давая туркам опомниться, и лишь в самом крайнем случае взывать к Небесам, с просьбой прислать им подмогу.
Маленький камешек, скатывающийся со склона горы и превращающийся в грозный грохот обвала, от которого не было спасения, – вот что постоянно мерещилось ему в последнее время и во сне, и наяву.
Маленький камушек, в котором сконцентрировалась не знающая никаких компромиссов Божественная воля.
Конечно, были и недовольные этим планом, например Шауль Грановицер, который считал, что следует не распылять силы, а ударить всей мощью по иерусалимской администрации, разграбить банки и, захватив в Яффо корабль, плыть, взяв курс на французское побережье, где их уже не достанут никакие турки. Но его никто не поддержал…