Он посмотрел на небо, где гасли последние звезды и медленно вдохнул, наполнив легкие прохладным, свежим воздухом уходящей ночи.
Заброшенные развалины старых казарм должны были стать тем местом, с которого начнется видимая история Машиаха. Местом, куда будут позже приходить все те, кто захочет поклониться этим старым камням, помнящим Машиаха еще тогда, когда его не видел никто.
Впрочем, все это пока еще только обещалось, только сулилось, только готовилось где-то впереди, – в том самом будущем, о котором ты знал не больше, чем о жизни на далеких планетах.
– Выступаем через пятнадцать минут, – сказал он, обращаясь к появлявшимся из-за камней теням.
Сам же подумал, продолжая смотреть на небо:
«Какие-то жалкие пятнадцать минут отделяют тебя от начала Истории, чьи жернова, казалось, уже медленно, едва слышно, начали свою ужасную работу, перемалывая все ненужное, неправедное, злое, о чем, конечно, не стоило ни жалеть, ни помнить».
Прислушавшись, пожалуй, можно было даже расслышать скрип этой Мировой Мельницы и шум ее, не знающих сострадания жерновов, без зазрения совести размалывающих все человеческие замыслы, деяния и надежды.
Мельница, которая, к тому же, мало что обещала поначалу хорошего.
Потом он с трудом оторвался от этой картины, медленно возвращаясь к действительности.
Уже можно было различить в сером полумраке лица тех, кто готовился вступить в противоборство с Адом, Мастемой или, в крайнем случае, с Османской империей.
Какая-то яркая, хорошо видная красная звезда мерцала над горизонтом, как будто хотела сообщить ему что-то важное.
Голем забросал костер песком.
Отвязанные ослы толпились, сбившись в кучу, и не понимали, что от них хотят в этот ранний час, когда они привыкли спать. Один из ослов подал голос и тревожно прокричал в это, едва давшее о себе знать, утро. Остальные настороженно подняли уши.
– Тихо, – сказал Голем.
– Тихо, – сказал Шауль Грановицер и стукнул осла по спине.
– Тихо, тихо, – повторил Голем.
– Поторопитесь, поторопитесь, – громко прошептал Шломо Нахельман пробегающим мимо сонным «слугам Машиаха», как назвал их однажды, не то в шутку, не то всерьез, Голем.
Наконец, все заняли свои места.
Шломо поднял руку и подождал, пока стихнет шум.
– Помните, – сказал он негромко, но так, чтобы было слышно всем. – Кто не с нами, тот против нас. А кто не собирает вместе со мной, тот расточает и будет низвергнут во тьму внешнюю. Поддерживайте друг друга и помните, что Всемогущий всегда рядом с теми, кто не забывает Его.
Он и сам, пожалуй, не мог толком вспомнить, откуда пришли к нему эти слова.
– Аминь, – перекрестился Голем. С ним вместе перекрестились Шауль Грановицер, Орухий Вигилянский и бездомный Борзик.
«Господи, прости им, ибо не ведают что творят», – подумал Шломо.
На всякий случай, он еще раз пересчитал построившихся.
Все были на месте. Не было только рыжего Иегуды Мочульского.
– Я ведь говорил, что он сбежит, – сказал Голем, не скрывая злорадства.
– Будем надеяться, что ты окажешься не прав, – Шломо еще раз посмотрел на северо-запад, туда, где к небесам поднималась черная туча дыма. Потом он повернулся к своему маленькому отряду и скомандовал:
– Вперед.
Наверное, в другое время эта картина показалась бы ему забавной: он с Големом и Коллинзом Руфом, каждый на своем осле, и шесть ослов, обремененных тяжестью девяти седоков – так что получалось, что каждый нес по два седока, не считая одного порожнего осла, на котором должен был ехать Йегуда Мочульский. Он наверное удивлялся, что ему позволено бегать налегке, и все потому, что из-за какого-то глупого суеверия никто не захотел на него садиться.
– Если осел окажется без своего хозяина, то его место займет Смерть и каждый, кто на него сядет, умрет, – сказал Авигдор Луц и добавил, пожимая плечами. – Так говорят.
– Надеюсь, что пророки ничего особенного не предсказывали по этому поводу, – усмехнулся Шломо Нахельман, вполголоса обращаясь к Голему. – Ты не в курсе?
– Я в курсе, что они предсказывали, будто Машиах придет на белом коне, который будет больше и ярче, чем Млечный путь, – ответил Голем, неплохо поднаторевший в последнее время в изучении еврейских и христианских апокрифов.
– Ну, это мы как-нибудь переживем, – сказал Йешуа-Эмануэль и засмеялся. Было не слишком понятно, над чем он, собственно говоря, смеется, но Голему показалось, что радость переполняла его и просилась наружу, как мед, переполнивший соты.