До намеченной ими цели было чуть больше полумили. Когда они подошли к ней, то восход было еще далеко, но легкая заря на востоке уже дала о себе знать. Деревня стояла в миле от железной дороги, в разломе известковой горы, которая надежно защищала ее от осенних и зимних ветров. Она была небольшая, всего в три дома, но зато один из них, самый ближний, был двухэтажный. Когда они подошли, в домах, похоже, еще спали. Нахельман остановился и поднял руку, останавливая остальных.
История началась.
Она не требовала ни оваций, ни одобрений, ни прочувственных слов или весомых доказательств, – ничего, что могло бы сделать ее более понятной и более человечной, чем она была на самом деле.
История началась.
Она началась легким стуком ослиных копыт по белому известняку дороги, отражением бледного неба в окнах чужого дома, негромкими переговорами спешившихся людей, привязыванием животных за стеной разрушенного каменного сарая, щелканьем затворов, разглядыванием домов, хрустом песка под ногами и прочими мелочами, на которые обычно никто никогда не обращает большего внимания, но из которых, собственно говоря, и состоит плоть Истории, ее живая, чувствующая, созидающая плоть.
Не слезая с осла и не опуская руки, Шломо продолжал прислушиваться. При этом стоявший рядом Голем, пожалуй, мог поклясться, что он прислушивается не к тому, что творилось снаружи, а к тому, что творилось в его собственном сердце и в его собственной душе. И еще Голем мог поклясться, что то, к чему Шломо прислушивался сейчас, кажется, недвусмысленно давало понять, что что-то явно шло совсем не так, как следовало по плану, но в чем именно заключалось это «не так», сказать пока еще было трудно.
И все же история началась.
Правда, она началась уже без прежней радости, которая захватила и не отпускала его с самого утра, а теперь вдруг испарилась, словно это не она переполняла его всего лишь каких-нибудь десять минут назад, обещая вечную радость и исполнение всех желаний.
Потом он услышал смех.
Далекий, хриплый, холодный.
Чужой.
Не знающий ни пощады, ни снисхождения.
Смех, дающий понять, что что-то важное свершается сейчас прямо здесь, на виду у всех. И несмотря на то, что никто, похоже, ничего не замечал, это «что-то» заставило его на мгновение похолодеть. Потом, пересилив свой страх, Шломо махнул рукой в сторону двухэтажного дома:
– Четверо сюда, по трое – туда. Если не будут открывать, ломайте двери, бейте стекла, поджигайте мусор. С Богом.
Собственный голос показался ему совершенно чужим, – бесцветным, далеким, мертвым. Словно все, что происходило сейчас – происходило на сцене, на которую каждый выходил, чтобы прочитать свою роль, а потом отправиться домой, к настоящей, невыдуманной жизни.
Впрочем, много раз повторенное, отрывистое и негромкое «с Богом», вернуло его к действительности.
Потом наступающие, пригибаясь, словно они опасались обстрела, побежали к домам. Нетрудно было угадать, что они кричали сейчас, наученные Шломо Нахельманом и Големом, поднимая пыль и надеясь на свои английские винтовки, которые, конечно, придавали им уверенности и солидности. «Благая весть! Благая весть!» – они стараясь перекричать друг друга, словно тем самым вбивали ту самую благую весть в эту упрямую, неподатливую землю, и в это далекое небо, и в эту дорогу, и в эти каменные стены, – во все то, что не хотело знать ничего про сомнительную и непонятную весть, которая наперекор очевидности не боялась назвать себя «благой».
Хриплый, неправдоподобно близкий, насмешливый и мелкий смех вновь раздался над его головой, над этой никому не нужной деревней, над этой, такой же ненужной обетованной землей, над всем этим ненужным миром, который был уже обречен, доживая под грохот еще невидимых жерновов свои последние мгновения.
История тронулась.
Просыпаясь и оживая, словно старая кляча, вдруг почуявшая запах весны.
Словно подтверждая это, из-за ближайшего дома раздались громкие крики и удары, – там высаживали входную дверь.
– Веселей, ребята, – крикнул Голем. – Поторопись! Поторопись!
– Благая весть! Благая весть! – кричали и те, кто пытался попасть в двухэтажный дом, и те, кто штурмовали остальные два дома, откуда тоже раздавался грохот, крики и звон разбитого стекла.
– Благая весть, – вполголоса повторил Шломо Нахельман, не совсем уверенный в том, что эта самая благая весть имеет хоть какое-нибудь отношение к тому, что он сейчас видел.
Впрочем, другой Благой вести все равно не было.
Дверь, между тем, поддалась и рухнула, подняв облако пыли.
– Вот это дело, – сказал Голем и взял под уздцы осла, на котором все еще сидел Шломо. – Если начнется стрельба, лучше, чтобы тебя не видели.