Впрочем, пока еще это только готовилось, только набирало силу, тогда как все, что он мог сделать сегодня, это помолиться об исцелении маленького Мухаммада, зная наперед, что Небеса уже давно не слышат его голос и вряд ли соберутся принять во внимание его молитву.
Много лет спустя, рабби Ицхак сказал, вспоминая всю эту историю, которая, похоже, уже двигалась к своему завершению:
– Мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем, зачем Всемогущий позвал Шломо Нахельмана и почему оставил его в самую трудную минуту его жизни. Зачем он погрузил его в нереальные мечты и, как последний обманщик, не исполнил ничего из обещанного? Зачем дал силу убеждать тому, кто обрек на смерть и себя, и других?
– Хотел бы и я это знать, – отозвался Давид.
– Часто я думаю, что на самом деле мы ровным счетом ничего не знаем, блуждая даже там, где нам все всегда казалось таким простым и ясным. Вот почему иногда я ловлю себя на ужасной мысли, что Бог специально все делает так, чтобы мы потеряли нашу веру и изведали всю глубину и горечь сомнений, которым нам нечего противопоставить, кроме своего смирения, которое ведь тоже иногда похоже на хорошею мину при плохой игре. Но если это так, Давид, то становится понятным, почему Он помогает злодею и не слышит молитв праведника. Одаряет зажравшегося и отнимает последнее у нищего. Открывает негодяю и скрывает от исполняющего заповеди. Отчего вопросы Иова и Исайи выглядят так пресно, так безвкусно, хотя их и задают все кому не лень? И тогда, Давид, я начинаю думать, что все дело в том, что если Истина совершается, то она всегда совершается между Богом и человеком, а не между Богом и толпой, потому что Бог – это не Бог толпы, а Бог страждущего человеческого сердца, куда Он приходит, когда сочтет нужным. А это значит, мой мальчик, что если Всемогущий говорит только с тобой, то Ему нет дела ни до чего другого, кроме тебя, а значит, каждый из нас должен стремиться к тому, чтобы быть приходящим из своего сердца Машиахом, всегда помня, что это не кого-нибудь, а именно тебя Всемогущий вывел из египетского пекла, и именно над твоим пеплом Он плакал в занесенных снегами полях Аушвица и Треблинки…
… И все же ощущение чуда не оставляло Шломо, когда все та же странная мысль пронеслась перед его мысленным взором, когда за ним закрылась дверь в его одиночную камеру. Словно большая птица, плавно взмахнувшая перед ним крыльями и зовущая его поскорее улететь вместе с ней далеко-далеко. Затем он сказал, с удивлением слыша свой голос:
– Если хочешь узнать, когда Машиах пришел на эту скорбную землю, загляни в календарь и вспомни о твоем дне рождения.
Потом он засмеялся.
84. Казнь
Василий Кокарев, профессиональный палач, приписанный к тюрьме Кишле и никогда ее не покидающий, в свободное же время проживающий в своей каморке, в южном крыле тюрьмы, по обыкновению проснулся в этот день довольно рано, в начале пятого, стоило охране пробить утренние часы.
Помощник, который тоже был из русских и звался Капитоном, жил в городе, а на службу являлся к шести. Так повелось уже давно и всех устраивало.
В каморке, в которой он обитал, было всегда чисто, прибрано и проветрено. Одеяло было всегда разглажено и верблюжья шкура, на которой он спал, аккуратно свернута и отодвинута в сторону, чтобы не мешалась.
В углу, где он спал, обычно громоздилась солидная куча одежды и обуви. Это была более или менее сносная одежда, остающаяся после казненных, которую, поднакопивши, Василий Кокорев просил какого-нибудь знакомого солдата вынести за ворота тюрьмы, где ее разбирали нищие и нуждающиеся. На вопрос, а отчего бы за эту одежду и обувь ни брать хоть немного денег, Василий Кокорев обыкновенно отвечал:
– А как же? Христос велел делиться.
Или:
– Написано – своего не требуй.
Или еще что-нибудь в том же роде, так что даже служившие в Кишле солдаты со временем стали относиться к Василию Кокореву с почтением и даже с уважением, несмотря на его несимпатичную работу.
Еще, кроме вещей обычных, в каморке Василия можно было найти целую гору книг из тех, которые иногда оставляли после себя казненные. Книги громоздились на полке возле двери, занимали место в сундуке и в дальнем углу, – все эти молитвенники и священные писания на арабском, турецком, иврите, немецком или русском, которые сверкали медными застежками и золотым тиснением, словно радовались, что им удалось пережить своих хозяев, которые уже давно успокоились в обетованной земле.
– Надо бы, конечно, по здравому-то размышлению давно все это выкинуть, – говорил иногда Василий Кокорев какому-нибудь случайному гостю, рассматривающему корешки и переплеты книг, – да что-то рука не поднимается. Пускай себе стоят, есть не просят.