Сам Василий, хоть грамоте был обучен, но книги читал крайне редко, однако ежедневно пользовал выпущенные Синодальной типографией в 1873 году «Жития святых на каждый день», которые он всегда читал утром, едва проснувшись, и за много лет выучил их почти наизусть.
Этот день тоже не был исключением.
Отыскав нужную страницу, Василий Кокорев прочитал сегодняшнее краткое житие преподобного Павла Фивейского, который имел власть повелевать над дикими зверями, благодаря чему заставил двух свирепых львов вырыть пещеру, приносить еду и к тому же согревать его собственным теплом в особенно холодные зимние ночи.
Подивившись на долготерпение зверей, Василий Кокорев вышел во двор, чтобы немного ополоснуться и прогнать остатки сна.
Над башней Давида еще сияла голубая утренняя звезда, хотя небо уже давно побледнело. Патруль изнывал в ожидании смены и почти открыто играл в биту, – игру, которую когда-то давно принес с собой из России Василий Кокорев, и которая как-то легко и быстро прижилась среди турок. На сегодня были назначены три экзекуции и две казни. Одна – молодой турецкой женщины, отравившей своего мужа, ее звали Рухма, и вторая – этого сумасшедшего, который называл себя Йешуа-Эммануэль и про которого говорили, что он хотел убить султана, а кроме того вообразил себя Помазанником Божьим, хотя всем было прекрасно известно, что Помазанник Божий уже давно пришел, о чем – каждый по своему, – знали и мусульмане, и христиане, и только упрямые евреи все еще ожидали его, не желая понимать и видеть очевидного.
Впрочем, Василию Кокореву, давно поставившему крест на своем спасении, все это было совершенно безразлично, – и Йешуа-Эммануэль, и Помазанник Божий, и Сам Всевышний, занятый заботой о спасении рода человеческого.
Выйдя во двор, он посмотрел на блекнувшую в небе звезду и по привычке широко перекрестился.
Потом наклонился над ведром, увидел на мгновение свое отражение и затем ополоснул лицо теплой, даже за ночь не остывшей водой. И тут же вспомнил, что опять ему снился сегодня этот вечный сон, – осенняя деревня, засыпанная желтыми и красными листьями, мать, стоявшая у калитки и теребившая свой простой платок, отец, машущий ему рукой, братья и сестры, прильнувшие к окнам старой, покосившейся избы и сам он, навсегда покидающий свою деревню, чтобы с честью послужить Государю императору и матушке России.
Государь император тоже был где-то здесь, он прятался в кустах, его красивый темно-синий мундир и золотые пуговицы время от времени показывались между ветками вместе с его величественным обликом, – вот только с каждым годом этот облик становился все более расплывчатым и туманным, как и темно-синий мундир, так что иногда в его прорехах можно было разглядеть две сбитые крестом доски, как это делают у огородных пугал, с той только разницей, что обыкновенное пугало всегда молчало, а это, напротив, разговаривало и отдавало честь.
Впрочем, сны уже давно не досаждали Василию Кокореву, являясь привычным атрибутом его устоявшейся за много лет жизни, которая текла сама собой, от казни к казни, от экзекуции к экзекуции, текла в мелких хозяйственных заботах о том, например, чтобы получить новую веревку или новые плети, о чем он, обучившийся за много лет грамоте, писал своему непосредственному начальству, которое в ответ на эти просьбы всегда отмалчивалось, отмахивалось или сердилось.
– А ты поди-ка, повесь его на такой вот веревке, – жаловался он, тряся перед кем-нибудь ветхой веревкой, на которой, по его же словам, можно было «только собак вешать».
На должность палача Василий Кокорев попал, разумеется, не случайно, а волей обстоятельств, которые не то распоряжаются человеческой жизнью, не то сами являются следствием этой жизни, не понимающей ни себя, ни того, что происходит вокруг, ни того, что было или еще только будет.
История Василия Кокорева – пехотинца второго года службы – была такая же тоскливая, такая же безнадежная и унылая, как и эти бескрайние русские степи, непонятно зачем развернутые Творцом на сотни и тысячи километров, от которых хотелось немедленно бежать прочь, пока ты сам не потерялся и не растворился среди бессмысленных просторов.
В июле 1877-го года, уже после переправы русской армией Дуная, турки удачным маневром обошли несколько частей генерала Драгомирова и потеснили их отчаянной кавалерийской атакой, надеясь сбросить в Дунай и на их плечах вернуться на исходные позиции. Хотя эти действия и не имели никакого серьезного стратегического значения, однако на отдельных участках они выглядели весьма эффектно и заставили поволноваться и командование, и рядовых. В одной из атак турки захватили в плен сбившуюся с пути и заплутавшую в мелколесье роту пехотинцев, которую позже, до последнего человека, нашли убитой и непогребенной. По слухам, которые просочились от лазутчиков и местного населения, все пятьдесят шесть человек были казнены одним русским солдатом, который согласился совершить эти убийства в обмен на свою никчемную и никому не нужную жизнь. Уже позже называли имя этого солдата, и вся история стала медленно обрастать жуткими подробностями и деталями, сбивавшими с толку налаженное было следствие, которое, впрочем, все-таки твердо установило сам факт этого беспрецедентного убийства. Стало известно, среди прочего, со слов пленных, что турки были настолько удивлены готовностью Василия Кокорева – как звали этого убийцу – любыми средствами выторговать себе жизнь, что даже не стали требовать, чтобы он принял ислам, а сразу отослали его в Иерусалим, где отсутствие палача в это время обещало стать серьезной проблемой. И вот, очутившись через три с половиной месяца в иерусалимской тюрьме Кишле, рядовой 123-го пехотного полка Василий Кокорев стал верой и правдой служить агарянам, подвергая одних порке, а другим затягивая на шее петлю. И все это тянулось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, – тянулось до сегодняшнего дня, который, конечно, тоже начинался, как обычно, с развода караула, с трубившего подъем трубача, со смеха и ругани солдат, с досмотра вновь прибывших телег со строительными материалами или провиантом, с появлением вольнонаемных, с руганью, с запаха каши, – одним словом, со всем тем, что было вчера и, наверняка, будет завтра, – этакий отработанный десятилетиями механизм, чьему плавному и всем понятному течению могли помешать только какие-нибудь исключительные, непредвиденные обстоятельства.