* * *
Ночной город внизу — гноящаяся язва, распятая на сетке улиц. Лоскутное одеяло из мертвенно-бледного неона и грязного, спрессованного до каменного льда снега. Я стою на краю панельной девятиэтажки; старая бетонная плита под пальцами крошится от мороза, как пересохший хлеб. Ледяной ветер-падальщик жадно вылизывает подошвы ботинок, тяготея к глотке.
Оно сидит в метре от меня. Прямо на промерзшем рубероиде, где ржавые гвозди торчат наружу гнилыми зубами. Скалится, щурит свои холодные кукольно- фарфоровые глаза голубого цвета и качает головой. В этом движении столько бархатного, всепрощающего снисхождения, что сводит челюсть.
Тварь думает, я сигану вниз. Плевать. Я не собирался топтаться у порога вечности ради красивого жеста. Хотел лишь припугнуть мразь внутри собственной черепной коробки. Он же просто химическая ошибка. Сбой нейромедиаторов. Фантомный зуд воспаленного мозга. Но этот призрак достал до костей, пропитал каждую мою мысль. Значит, пора преподать урок суке в моей голове. Если уж мне сегодня подыхать, пусть эта эфемерная тварь издохнет вместе со мной — ей тоже хана. Пусть хоть раз за свое бесплотное существование поссыт от липкого ужаса, посидит на острие лезвия.
Чертова веревка. Каким идиотом надо быть, чтобы притащить ее сюда? Затягивать тугой узел на обледенелом углу кровли — верх клинического кретинизма. Зачем вешаться посреди бетонного муравейника, где каждый второй снимет твой предсмертный танец на камеру? В квартире оно опрятнее, интимнее. Сюда я пришел дышать колючим воздухом, режущим легкие битым стеклом, любоваться хищной геометрией домов-коробок и ловить лицом тяжелые хлопья мокрого февраля. А заодно — выбесить свое альтер эго, показать ему. Напомнить, кто здесь настоящий хозяин положения.
Но вместо экзистенциальной драмы вышел дешевый балаган. Цирк уродов на гастролях. Мало того, что собственные галлюцинации нагло угорают над постановщиком, так еще и девица вылезла прямо из мерзлого воздуха. Стоит чуть поодаль, привалившись спиной к ржавому коробу вентиляции. Вся шея и лицо — сплошное месиво из татуировок, странных знаков. Она смотрит на мою нелепую фигуру, закусив губу, и мелко, истерично ржет. Тихо, почти беззвучно, но звук вязкой иглой впивается в висок. Я слышу каждое содрогание ее плеч.
Я даже не заметил, когда она успела там появиться. Словно материализовалась из пара чужих легких.
Хочется провалиться. Не прыгнуть вниз — нет, именно сквозь крышу, раствориться в густом февральском мраке, стать невидимым сгустком эктоплазмы. От стыда горят уши и щеки, жарко пульсирует тупая боль за глазными яблоками. Ноги предательски дрожат, колени превратились в сырой цемент. Медленно, стараясь не делать резких движений, словно пугливый зверь, угодивший в капкан света, я отступаю от края. Пятка соскальзывает с крошащейся кромки в пустоту. Сердце пропускает удар, захлебываясь холодной желчью адреналина, но подошва находит опору. Пока еще находит.
Узел остается сиротливо висеть на углу крыши — жалкий реквизит неудавшегося спектакля, брошенная петля для мертвеца, которому перехотелось играть. Альтер эго цокает языком, его силуэт идет трещинами, осыпаясь черной трухой на промерзший рубероид, и растворяется в морозном воздухе, возвращаясь обратно в мой мозг.
Глава 1 РОДЪ
Пустота белой комнаты звенела натянутой струной. На подлокотнике выцветшего канареечного дивана стыли надкусанный ломтик колбасы и мутный граненый стакан. Любой случайный гость, переступив порог, первым делом вдохнул бы густой спертый воздух жилища, давно не знавшего сквозняка — тошнотворную смесь застарелого пота, пролитого алкоголя и тихого безумия.
Тишину резал лишь сухой метроном самоклеящихся настенных часов в центре стены: час ночи, одна минута.
Чуть дальше, у окна, заклеенного крест-накрест пожелтевшим скотчем, по штукатурке змеилась формула: ψ3 = С1 ψ1 + С2 ψ2. Ее выцарапали чем-то острым, с остервенением впиваясь в бетон. Календарь на стене пестрел только цифрами; месяц стерся от времени или равнодушия хозяина. Сегодня первое число, хотя листки могли не переворачивать неделями. Этот странный численник висел аккурат над тем самым желтым диваном, где похрапывал тучный мужчина средних лет. Черные волосы свалялись в сосульки, на одутловатых щеках пробивалась плешивая поросль, а красная нестиранная футболка покрылась коркой из засохших крошек и липких пятен. Все кричало о тотальном безразличии к собственной оболочке.
Он резко разлепил карие глаза и машинально почесал нос-картофелину. Левая рука отозвалась мертвым деревом. Странно скрюченные пальцы отказывались подчиняться. Затекла так глубоко, что Матвею пришлось потратить почти минуту, чтобы продавить сдавленный срединный нерв сквозь ватную толщу мяса. Когда конечность наконец ожила, знакомая боль прострелила от локтя до шеи. Внутри черепной коробки раздался металлический скрип несмазанных дверных петель. Предвестник очередного приступа. Он пришел. Сейчас снова начнет выворачивать его разум наизнанку.