Она мучительно ждала черную луну. Последнюю якорную ночь, когда еще можно спасти хотя бы одного ребенка, вырвав его из проклятой родословной асов. Дать ему прожить тихую, серую, счастливую жизнь обычного смертного. Все эти жалкие попытки рассыпались в прах, стоило сыну переступить порог ее двора.
Скрипнула дверь, лишенная петель. В комнату без стука вошел мужчина с бородой цвета янтаря.
— Госпожа, три жертвы собраны, — его голос звучал так, словно горло забито сухим песком.
— Готовь их.
Он кивнул. Белки глаз на мгновение вспыхнули колючими искрами. Только Перуну, ее бешеному брату-громовержцу, дозволено входить в покои богини смерти без приглашения.
Мама Матвея медленно, преодолевая сопротивление суставов, поднялась с пола. Подобрала фотографию. Пару часов назад она уже заносила этот комок над пламенем свечи, но чья-то ледяная воля перехватила запястье. Развернув хрустящую бумагу, Мара всмотрелась в родные лица. На лице женщины, запечатленной там, горела чистая, почти забытая улыбка. Но едва взор переметнулся на мужчину рядом, сердце снова сдавили ржавые клещи ненависти. Изображение вновь приняло форму уродливого бумажного пульса в сжатом кулаке. Она вспомнила тот роковой день. Вспомнила удар, нанесенный ей под светом ложного солнца.
* * *
Холод был материальным. Он рвал кожу. Страх стал вязкой слюной во рту. Долго, бесконечно долго Даша брела по лесу, продираясь сквозь одинаковую, повторяющую саму себя бесконечность хвойных стволов. Правое плечо пульсировало тупой болью — глубокий след от огромных клыков четко проступил через разорванную фланелевую пижаму. Из ран сочилась темная, быстро густеющая на морозе кровь.
Она рассказала всё старшему брату, пока видение еще держало их обоих. Но Матвей только качал головой, твердя, что это лишь сон. Тогда почему увечье проявилось здесь? Почему плоть гниет в реальности после того, как зубы сомкнулись на ней в темноте подсознания? Как выбраться отсюда оставалось загадкой. Раньше эта чаща казалась родной, но теперь деревья издевательски копировали друг друга, смыкаясь в непроницаемый коридор. Выхода не было. Любой звук тонул в ватном пространстве: собственный шаг долетал до ушей спустя мучительную секунду тишины, превращаясь в чужое эхо.
— Мам?! Матфей?! Папа?! — изо рта сначала вырвался беззвучный пар. Лишь через несколько тягучих секунд слова прорвали барьер глухоты и пронеслись по лесу, хотя девочка продолжала идти в абсолютном молчании.
Эти искажения пугали больше самой боли. Когда силы окончательно вытекли из тела вместе с кровью, прямо на промерзшей земле перед ней засветился знак, похожий на выжженное дочерна солнце. Ребенок, шатаясь, сделал шаг к нему. Впереди тут же зажегся второй круг. Третий. Четвертый. Она шла по этой призрачной тропе маяков, пока колени не подломились, и она рухнула ничком. Тепло обволакивало девочку, исходило оно прямо из-под снега, растапливая наст до черной грязи.
Приближались чьи-то шаги. Сначала они были медленными, тяжелыми, затем ритм вдруг дико участился, сливаясь в дробь.
— Даша... Не бойся. Скоро все закончится, — голос отца принес долгожданное облегчение, но что-то в нем царапнуло слух. Нежный тембр излучал тепло сам по себе, опережая движение губ, словно звук существовал отдельно от человека.
— Я…я… — девочка, глотая слезы, бросилась в объятия отца. Ярослав улыбался, но улыбка была слишком широкой для человеческого лица. На его шее полыхали огнем древние рисунки с крестами. Белокурые волосы светились изнутри, напитываясь силой, от пронзительно-голубых глаз исходило слепящее добро. Знаки солнц на земле согревали их спины, но недолго. К теплу приближалось нечто невыносимо холодное. Солярные круги начали мерцать и погасли один за другим.
Послышался нарастающий гул — журчала огромная река, возникшая прямо из разреженного пространства. Но пахла она не талой водой, а могильным склепом и удушливым смрадом выгребной ямы. Сначала из тумана выплыл черный лебедь, скользя мертвым зигзагом мимо Даши и Ярослава. Затем на противоположном, изъязвленном язвой берегу встала женщина. Бледная кожа, черные провалы волос. Несмотря на первобытную тьму, источаемую ее силуэтом, она манила своей нездешней, хищной красотой.
— Мамоська... Даша наблюдала, лежа на руках у отца. Ребенку тяжело пошевелиться, веки наливаются свинцом.
Губы матери безмолвно задвигались на бледном, перекошенном от ярости лице.
— Сын Сварога! Отпусти дочь! Отойди! — могильный голос догнал движение рта Марены и погребальным эхом пронесся по лесу, заставляя снег осыпаться с веток.