Голос твари пронесся по Краю, срывая кору с деревьев, словно извержение вулкана.
— Надеешься на задержку пространства… Пускай у тебя в данном измерении большое преимущество, как и у волка маара, но я не проиграю!
Воздух затрещал от напряжения, разрывая барабанные перепонки. Две первородные сущности вскоре столкнутся в схватке, которая расколет хребет мироздания.
* * *
Богиня смерти моргнула, возвращаясь в настоящее. Она стояла посреди зала спектра, всматриваясь в последнюю секунду сожжения снимка. Фотография обратилась в пепел в объятиях черного пламени свечи.
— Давно это было, — прошипела Мара, стряхивая серый прах с пальцев. — Хорошо, что Блуд хоть и не победил сволочь, но смог заточить в черной клетке междумирья. Ты проиграешь, Ярослав… Хоть и нанес первый удар по дочери, превратив ее в оружие, я не позволю сломать жизнь еще и моему сыну!
Ее нутро обожгла ледяная вспышка неконтролируемой злости.
— Жертвы готовы, госпожа, — напомнил Перун, нетерпеливо постукивая пальцами по двери.
— Почти, — отозвалась Мара, не поворачиваясь. — Скажи Кругу, пусть начинают. Времени почти не осталось.
Она переживала. Искренне надеялась, что Матвей справился и нашел всех отмеченных клеймом Нижнего мира. В противном случае черной луне достанется он сам вместе с Кариной, чего богиня никак не могла допустить. Питая эту хрупкую надежду, Мара пошла в центр зала спектра. Темная пока не знала, каких именно искалеченных кукол подготовил для ритуала ее обезумевший от крови брат.
Глава 6 ВЪЛХВЪ 2n=42
Пространство снова сгущается, обретая плотность липкого ужаса. Это не тот страх, что заставляет сердце пропускать удары — это нечто более глубокое, первобытное. Мурашки бегают по самому сознанию, царапая его невидимыми когтями, и Матвей с тошнотворной ясностью понимает: тело осталось где-то позади, в теплой квартире, а дрожит сейчас лишь голый разум.
Он привычно переступает черту, обозначенную собственной тенью, и тянется к дальней точке в бесконечной, пожирающей геометрию черноте. Здесь нет ни звуков, ни запахов — только монотонное биение стрелок часов из гостиной, сводящее с ума. Парень надеется найти за гранью желтый диван и обворожительную Карину, но сегодня правила игры изменились. Земля уходит из-под ног, сменяясь жестяным дном клетки. Он приземляется на четыре лапы. Человеческая суть вытекает сквозь поры, оставляя влажный нос и вибриссы. Звуки возвращаются первыми — скрежет когтей о прутья, гул вентиляции. Затем приходят запахи — аммиак, прелое зерно и сладкий ужас. Контроль над ними тоже возвращается, но в чудовищной, искаженной манере. Перед тем как окончательно потерять людской рассудок, он успевает бросить взгляд на электронные часы над бутафорским телевизором. 3:03.
Около двадцати пяти тысяч генов. Откуда, а главное — зачем ему, зверьку, эта сухая цифровая мерзость?
Сложно сказать, как крыса может знать таблицу умножения мертвых клеток. Но тесная коробка больше не кажется тюрьмой; она пахнет абсолютной безопасностью, любимым домом. Неожиданный лязг двери бьет по барабанным перепонкам. Инстинкт требует умываться, безостановочно тереть мордочку лапами, чтобы смыть этот стресс шерстью. Три голоса. Странный химический букет от их тел, пробивающийся даже сквозь сталь, и один до боли знакомый аккорд. Разглядеть удается только одного, когда он наклоняется вплотную. Огромный силуэт источает животный ужас, под которым копошится гнилое любопытство. Лица так и не видно — оно расплывается жирным пятном.
Затем склоняется девушка. От женской особи веет карамелью и дешевым табаком — гораздо лучше, чем от остальных. А третий… Третий просто «свой». Запах подвальной сырости и дешевых закладок. Грызун уверен: они уже встречались, этот часто захаживал в гости. В воздухе густеет предчувствие беды. Оно давит на легкие сильнее нехватки кислорода.
Измерение замирает. Звук заклинивает, словно пленку старой кассеты зажевало в магнитофоне. Замыкает даже молекулы запаха. Секундная стрелка над телевизором мелко вибрирует на одном делении. Неведомая сила дергает вверх, размазывая реальность в слепящую полосу. Комната проваливается вниз, превращаясь сначала в спичечный коробок, а затем — в исчезающую точку.
Матвей катапультировался из сна рывком, жадно хватая воздух ртом. Он лежал на заднем сиденье своего автомобиля и специально не открывал глаза, вслушиваясь в темноту. Последние воспоминания о торчке с ножом никак не могли закончиться чаепитием. В лучшем случае он должен был очнуться в реанимации, опутанный трубками.