Существо рядом не подчинялось евклидовой геометрии. Смотреть на него прямо было пыткой: глазные яблоки пульсировали тупой болью, пытаясь сфокусироваться на невозможном. В периферийном зрении скользило гладкое девичье бедро, но стоило перевести прямой взор, туловище утки тут как тут. Птица не моргала. Ее стеклянный, подернутый глаз смотрел сквозь Велеса, вычисляя траекторию его аннигиляции.
— Профессор, а Матвей… — голос девушки-утки сочился вязким медом, от которого сводило зубы. — Он же…
— Сын Чернобога. Морок. Птенец Сирина, — Велес выдернул из халата очередную нитку. Она тянулась, как обнаженный нерв. — Его устранили.
Слова падали в стерильный воздух, как капли кислоты. Велес говорил о боге, лишенном боевых навыков, типа когтей или молний. Морока никогда не интересовала грызня асов за власть; от иерархии его тошнило. Он смотрел в нутро мироздания, и то, что видел там, было страшнее любого Рагнарёка. Всё сущее было лишь переменными. Мысль, мечта, фантом боли — холодный алгоритм. Так же и музыка — набор частот, дробящий душу на цифры.
Зависть к человеческой хрупкости подтолкнула птенца. Встреча с Элохимом стала катализатором. Морок увидел путь, свободный от языческой мертвечины.
— Я поддержал его одним из первых, — Велес поправил пучок волос, из которого сыпалась перхоть, похожая на пепел.
— План по перерождению, — прошелестела девушка-утка, ткнув пальцем в отверстие на груди. Там, где сверкал камень первой земли, теперь зияла влажная, дымящаяся пустота. — Я тогда спрятала камень от Сварога.
Глупцы. Они скалили зубы, радуясь слабости птенца Сирина, не понимая, что гибель лишь развязала ему руки. Смерть стала сменой переменной. Он управлял математикой всего мироздания. Замедлять решение алгоритмов или ускорять, менять переменные и выстраивать течение событий, заранее предвидя пути расчетов. Поэтому гибель лишь дала толчок способностям Морока перемещаться между своими копиями. Он узрел цикл: сознание Рода, демиурга прародителя в золотой сфере, копящее боль для рождения новой Лады, нового круга из костей, дающего новую жизнь другим.
Род станет звездой, вместе с Ладой дадут жизнь богу солнца Сварогу, который встретит утку с баклажанными перьями, а она попросит у него сил, дабы зачерпнуть горсть земли с глубокого дна безбрежного океана. Птица помимо суши, найдет еще камень, будущую священную гору Алатырь, спрячет его. Позднее из горы прорастет Мировое древо.
— Так было и будет, — выдохнула утка. — Или уже нет?
Через бесконечность по меркам человека, но не вселенной, мир опять отмотается после прихода серых, вернувших обратно форму желтому карлику солнечной системы в сознание демиурга. Род снова станет самим собой, серые поместят его в яйцо, пока бог прародитель не накопит силу для очередного воплощения Лады и нового создания вселенной. Замкнутая восьмерка открылась полностью сыну Чернобога, и он решил изменить суть.
Велес оскалился, обнажая десны, в которых застряли волокна ткани.
— Восьмерка бесконечности раскрылась перед сыном Чернобога. Он выбрал концепцию Элохима. Квантовое бессмертие. Жизнь клерка. Чтобы вырваться, нужно просто перестать быть богом. — Велес подался вперед, и его тень на стене сложилась в ломаный узор.
— И осуществление плана начинается с истории Матвея на крыше, копии человеческой сущности Сирина. Чувствуешь, птица? Наши сознания гниют в людских репликах.
* * *
Демонический рот Блуда разорвался до затылка. Желтые клыки, сочащиеся гноем, не помещались в человеческой реальности, но Карина успела подбежать к Матвею и обнять его.
— Пообжимайтесь напоследок! Может, тебя и боятся, но против меня, сука, сил не хватит! — Блуд рванулся с места в сторону Матвея.
Морок не рассчитывал на милосердие. Он прошептал Карине на ухо слова, от которых у той заледенел затылок. Матвей швырнул пакет в пасть с крысой в демона. Осколки льда не вспыхнули — они высосали воздух. Вакуумный хлопок содрал черноту с морды Блуда. Пока демон хрипел, пытаясь удержать глазные яблоки в орбитах, Матвей и Карина рванули к выходу сквозь треск лопающихся миазмов сосредоточения сил.
— Не может быть! Ты?! — Блуд увидел Меркурия, выбравшегося из ледяной тюрьмы. В мире Явь фокус как с Даждьбогом не прокатит, оставалось лишь сражаться, но сил у крысы гораздо больше, чем у демона. Один на один с таким пасюком не рискнул бы связываться никакой ас из пантеона.
— Будь ты проклят, Морок! — взвыл Блуд, когда грызун стал заряжаться светом.