Иисусе…
Это было всё, что он мог тогда сделать, не засовывая руку прямо в свои итальянские слаксы в тонкую полоску и не мастурбируя. Его колени тряслись как в лихорадке. Он сосредоточился на сгустке, спускающемся вниз.
Господи Иисусе…
Когда возбуждение унялось и взгляд прояснился, он услышал слева шарканье. На остановке, нисколько не волнуясь подумал Бэрроуз. Вдруг, несмотря на то, что тротуар и остановка были безлюдными, он увидел…
Ещё одного бомжа — высокого, тощего мужика. Чёрные от грязи джинсы, длинные волосы, борода с запутавшимися в ней козявками и крошками еды. На спине серо-коричневой куртки — надпись: «Приют для бездомных Кинг Стрит госпел», и он делал нечто совершенно необычное: он…
Какого…
Куском картона бомж собирал в кучку блевотину с автобусной остановки, причём действовал весьма тщательно.
Блевотина походила на комковатую розовую овсянку.
Затем бродяга вывалил зернистую рвоту в пластиковый пакет с застёжкой. Вытянул длинную шею, заметив, что Бэрроуз его разглядывает.
Зарычав как животное, мужик ушёл, унося с собой пластиковый пакет, наполненный бродяжьей блевотиной.
— Именно тогда я это понял, — признался Бэрроуз доктору Унтерманн. — Когда увидел того парня, того бомжа, собирающего блевотину с тротуара и уносящего её с собой… — он прикрыл глаза, потёр виски. — Именно тогда я понял…
— Что такая тяжёлая и необъяснимая проблема не у вас одного, — закончила за него Марша Унтерманн. — Хмм. Собирал рвоту.
— Да. Собрал, положил в пакет. — Бэрроуз поднял взгляд на привлекательного психиатра. — Даже думать не хочу о том, что он потом с ней будет делать.
— Возможно, он съест её, — прямолинейно предположила доктор Унтерманн. — Это форма дритифилии.
— Форма чего? — нижняя губа Бэрроуза отвисла в недоумении.
— Дритифилизм, или дритифилия. Это часть клинической области того, что мы считаем ОКР — обсессивно-компульсивным расстройством, — eё ухоженный указательный палец поднялся. — Но весьма редкая, до такой степени, что уже не диагностируется, — идеально подведённые глаза моргнули раз, другой. — Не знаю точно почему.
Но Бэрроуз сидел перед элегантной, утончённой женщиной за широким столом вишнёвого дерева в растерянности. Как она сказала? — подумал он:
— Дрит…
— Дритифилия, — повторили её слегка накрашенные губы.
— Это такое название? Это… диагноз?
— Да, вернее… был. Он исчез из диагностических индексов в конце шестидесятых. Тридцать лет он был в списке ДСР. Это настольная книга мозгоправов — «Диагностическое и Статистическое Руководство по психическим расстройствам». Но из последних переизданий «дритифилия» как диагноз исчезла. По сути, она была подразделена на некоторые новые отклонения.
Бэрроуз чувствовал себя потрясённым:
— Вы хотите сказать, у моей… проблемы… действительно есть название?
— Да, — живо ответила Марша. — И вам очень повезло, что мой главный офис находится в Сиэтле. Кроме меня на западном побережье есть лишь два других специалиста разбирающихся в подобных заболеваниях. Один в Лос-Анджелесе, другой в Сан Диего.
Бэрроуз сделал передышку, чтобы посмотреть на неё — эту изящную и уникальную специалистку, которая за 450 долларов в час согласилась принять его. Для Бэрроуза эта оплата, была как карманные деньги для обычного человека. Он отдал бы всё; всё, чтобы ему помогли.
Доктору Марше Унтерманн было примерно за пятьдесят, модно одета, изящные манеры, невозмутимое лицо, но пристальный взгляд тёмно-зелёных глаз. Постриженные до плеч, прямые, блестящие, тёмно-серые волосы не старили, но придавали ей экзотические черты; она была убийственно привлекательна. Бэрроуз подумал о Лорен Хаттон, или о Жаклин Биссе. Он нашёл Маршу просто просматривая сайт Департамента Ментальной Гигиены; телефон и адрес офиса доктора Унтерманн были единственными под заголовком «Кризисные амбулаторные больные/аномальная психиатрия».
Для Бэрроуза «аномальная» было слабо сказано.
— Значит, это тот изгой, тот бродяга побудил вас связаться со мной, — она скорее констатировала, чем спрашивала.
— Верно, — из-за своих откровений, Бэрроуз всё ещё чувствовал себя крайне неудобно.
Но всё-таки, что-то в ней его успокаивало, словно признание безымянному священнику за ширмой. И он помнил то, что Унтерманн говорила ему раньше: я слышала гораздо худшее. Слова, для Бэрроуза, утешающие, но всё же…