Джастис закатывает глаза.
– Нет, на этот раз он был не так уж плох. Я думаю, что у него нет детей, и мама уже сказала ему, что люди не называют одиннадцатилетних парней наглецами. Но в любом случае, она хотела, чтобы я спросил тебя, не занят ли ты сегодня вечером, потому что они снова встречаются.
Все еще немного странно — слышать о свиданиях Крисси от ребенка, которого мы сделали с ней вместе.
Мы начали новую страницу нашей жизни, с которой я пытаюсь свыкнуться, поэтому я делаю все возможное, чтобы это не казалось странным. Решение расстаться с ней исходило от меня, и оно далось мне нелегко. Тем более, что у нас общий ребенок.
Джастис был единственной причиной, по которой мы жили вместе, и это нам казалось не справедливым. Поначалу Крисси тяжело переживала разрыв, но только потому что мы были довольны нашей общей жизнью. Но в этой жизни царила пустота, и Крисси это знала.
Я всегда считал, что в любви должна таиться какая-то степень сумасшествия. Я-хочу-до-безумия-проводить-каждую-минуту-каждого-дня-с-тобой. Но у нас с Крисси никогда не было такой любви. Наши отношения строились на ответственности и взаимном уважении. А это отнюдь не сводящая с ума, останавливающая сердце любовь.
Когда родился Джастис, эту сводящую с ума любовь мы чувствовали к нему, и этого было достаточно, чтобы продержаться до окончания средней школы, колледжа, медицинского университета и ординатуры. Но если говорить о том, что мы чувствовали по отношению друг к другу, то нас связывал слишком тонкий слой любви, чтобы пытаться растянуть его на всю жизнь.
Вот уже год как мы расстались, но собственным жильем я обзавёлся чуть больше полугода назад. Свой дом я купил через две улицы от того, где мы растили Джастиса. Судья разрешил нам совместную опеку, с указанием, кто, в какое время и на сколько получит ребёнка, но мы ни разу не придерживались этого постановления. Джастис остается с каждым из родителей почти равное количество времени, но чаще на его условиях, чем на наших. Раз уж наши дома так близко расположены, то он просто ходит туда-сюда, когда ему вздумается. Вообще-то меня это полностью устраивает. Он очень хорошо адаптировался. Мы старались для него сгладить наш развод, позволив ему самому выбирать время его визитов.
Возможно, слишком сгладили.
Потому что по какой-то странной причине, он думает, будто я хочу знать о личной жизни его матери, когда я, вообще-то, предпочитаю оставаться в неведении. Но ему всего одиннадцать. Он все еще невинен почти во всех смыслах, поэтому мне нравится, что он держит меня в курсе той половины своей жизни, частью которой я больше не являюсь.
– Пап, – говорит Джастис, – ты меня слышишь? Можно мне сегодня остаться у тебя дома?
Я киваю:
– Да. Конечно.
Я сказал Мэгги, что приеду к ней сегодня вечером, но это было еще до... этого. Я почти уверен, что ее оставят под наблюдением в больнице на ночь, так что в пятницу я совершено свободен. Даже если бы это было не так, для Джастиса мой дом всегда открыт настежь. Я много времени уделяю работе и своему хобби, но все это — на втором месте после него . Вообще все — на втором месте после него.
– Где ты сейчас? – Джастис наклоняется вперед, щурясь на телефон. – Место совсем не похоже на твою клинику.
Я поворачиваю телефон лицом к пустому коридору и направляю его на дверь Мэгги.
– Я в больнице навещаю больного друга, – я снова поворачиваюсь лицом к телефону. – Если она захочет меня видеть.
– Почему нет? – спрашивает Джастис.
Я пристально смотрю на него, потом качаю головой. Я не хочу говорить это вслух.
– Это не имеет значения.
– Она на тебя сердится?
Это слишком странно-говорить с ним о девушке, с которой я ходил на свидание, и которая не является его матерью. Как бы небрежно он ни говорил об этом, не уверен, что когда-нибудь я буду чувствовать себя комфортно, рассказывая ему о своей личной жизни. Я подношу телефон ближе к лицу и поднимаю бровь.
– Я не говорю с тобой о своей личной жизни.
Джастис наклоняется вперед и подражает моему выражению лица.
– Я припомню этот разговор, когда начну встречаться.
Я смеюсь. Ему всего одиннадцать, а он уже умнее большинства взрослых.
– Ладно. Если я расскажу тебе о ней, если ты пообещаешь, что расскажешь мне, когда поцелуешь девушку в первый раз?
Джастин кивает.
– Только если ты не скажешь маме.
– По рукам.
– По рукам.
– Ее зовут Мэгги, – говорю я. – Мы ходили на свидание во вторник, и я почти уверен, что нравлюсь ей, но она не хочет встречаться со мной снова, потому что ее жизнь очень суматошна. Но сейчас она в больнице, и я собираюсь навестить ее, но понятия не имею, как себя вести, когда войду в эту дверь.
– Что значит, ты не знаешь, как себя вести? – спрашивает Джастис. – Ты не должен рисоваться или притворяться в присутствии других людей. Ты всегда говоришь мне быть самим собой.
Мне нравится, что мои советы по воспитанию действительно доходят до него. Даже если мой собственный совет не будет мной же воспринят.
– Ты совершенно прав. Я должен просто войти и быть самим собой.
– Будь самим собой. Только не включай доктора.
Я смеюсь.
– Что это вообще значит?
Джастис наклоняет голову и делает такую гримасу, которая, вероятно, выглядит так же, как выражение лица, которое делаю я.
– Ты классный папа, но, когда ты переходишь в режим доктора, это так скучно. Если она тебе нравится, не говори ни о работе, ни о медицине.
Режим доктора? Я смеюсь.
– Есть еще какой-нибудь совет, прежде чем я войду туда?
– Принеси ей батончик «Твикс».
– «Твикс»?
Он уверенно кивает.
– Да, если бы кто-то принес мне «Твикс», я бы захотел с ним подружиться.
Я киваю.
– Ладно. Хороший совет. Встретимся с тобой сегодня вечером, и я расскажу, как все прошло.
Джастис машет рукой, а затем заканчивает FaceTime.
Я кладу телефон в карман и иду к двери Мэгги. Просто быть самим собой. Я стою перед дверью и делаю успокаивающий вдох, прежде чем постучать. Я жду, что она скажет: «Войдите», прежде чем открыть дверь. Когда я прохожу в палату, она лежит, свернувшись калачиком на боку. Увидев меня, она улыбается и приподнимается на локте.
Ее улыбка – это все, что мне требовалось.
Я подхожу к ее постели, пока она поправляет ее, слегка приподнимая голову. Я сажусь на пустой стул рядом с кроватью. Она перекатывается на бок, кладет руку под голову и ложится на подушку. Я протягиваю руку и кладу ладонь ей на голову, затем наклоняюсь и нежно чмокаю ее в губы. Когда я отстраняюсь, то понятия не имею, что сказать. Я кладу подбородок на перила кровати и провожу пальцами по ее волосам, пристально глядя на нее.
Мне нравится быть рядом с ней. Я переполнен адреналином, как будто среди ночи в прыжке с парашютом. Но несмотря на адреналин, на то, что я касаюсь ее волос, на то что она улыбается мне, когда я вхожу в дверь, в ее глазах я вижу, что мой парашют вот-вот не сработает, и мне предстоит свободное падение в одиночество, впереди меня не ждёт ничего, кроме страшного удара.
Ее взгляд на мгновение рассеивается. Она подносит кислородную маску ко рту и делает глубокий вдох. Когда она убирает ее, то снова заставляет себя улыбнуться.
– Сколько лет твоему ребенку?
Я прищуриваюсь, удивляясь, откуда она знает это обо мне. Но тишина в комнате подсказывает ответ. Все, что происходит за этой дверью, слышно очень отчетливо.
Я убираю руку с ее волос и опускаю ее на руку, лежащую на подушке. Я мягко провожу круг вокруг того места, где капельница приклеена к ее коже.
– Ему уже одиннадцать.
Она снова улыбается:
– Я не пыталась подслушивать.
Я качаю головой:
– Все нормально. Я не пытался скрыть, что у меня есть ребенок. Я просто не знал, как заговорить об этом на первом свидании.
Я забочусь о нем, поэтому мне кажется, что я должен ограждать эту часть своей жизни, пока не буду уверен, что захочу этим поделиться.