Последние слова Геньки были условным сигналом. Настало время приводить в действие наш план. Я шагнул к Геньке и решительно сказал:
— Мы с Павликом не можем собирать сегодня металлолом.
— Как это — не можете? — не совсем естественно закричал на нас Генька. — В такой особенный день никакие отказы не действительны.
— Мы всё равно не пойдём, — поддержал меня Павлик, — у нас очень уважительная причина.
— Какая? — спросили вместе Игорь и Генька.
Я нарочно помедлил и переглянулся с Павликом. Дождавшись, когда он отрицательно затрясёт головой, я сказал:
— Хоть жгите нас на костре, сказать не можем. Но причина важная.
— Большого государственного значения, — добавил Павлик.
— Уж сказали бы — мирового, — очень кстати прыснул Борька-Кочевник, доедая второй кусок торта, который он прихватил вместе с первым.
— Вечно Мошкин с Хохолковым что-то выдумывают, — тряхнула своим хвостом Светка.
— Игорь, — обратился я к вожатому, — разреши нам не идти сегодня собирать металлолом.
— Никаких разрешений! — запротестовал Генька, хотя хорошо знал, что нас всё равно должны отпустить.
— Давайте условимся так, — остановил его Игорь, — мы вас отпустим, но завтра вы принесёте в школу пятьдесят килограммов лома.
— Согласны! — выпалил Павлик.
— Мы и больше принесём. Только не сегодня, — добавил я.
Попрощавшись с Федькой, ребята стали выходить на улицу, мы же с Павликом нарочно задержались в прихожей, а когда все ушли, вернулись к Федьке в комнату.
— Забыли что? — пробурчал он.
— Ничего не забыли, — сказал я, — разговор у нас к тебе есть.
— Что за разговор? — нахмурился Федька.
— Слушай, Петь, а может, не стоит с ним говорить об этом? — остановил меня Павлик.
— Вот те раз! — воскликнул я. — Ты же сам это предложил.
— А вдруг подведёт, нам же достанется? — Павлик сделал вид, что сомневается в Батове.
— А Марс? — напомнил я. — Разве этого мало?
— Марс хорошо. Только ещё не всё…
— Мы же обещали…
— Тогда говори, — подумав, согласился Павлик, — только пусть он сначала даст слово, что никому ничего не скажет. Даже своим дружкам.
— Даёшь слово? — спросил я Федьку, который слушал нас, точно иностранец, ничего не понимая.
— А что говорить-то? — спросил Федька. — Я пока ничего не знаю.
— Нет, — снова запротестовал Павлик, — для Федьки дать слово всё равно что лишний раз подножку подставить. Пусть произнесёт клятву. Самую страшную!
— Это ещё зачем? — опешил Федька.
— Чтоб государственную тайну не разболтал, — пояснил я.
Павлик вдруг снова потянул меня к двери:
— Пошли лучше. Не верю я ему.
— Стойте! — рассердился Принц-Федька, которого наш разговор уже заинтересовал. — Вы меня ещё не знаете. Если какая тайна, я могу камнем быть. Не беспокойтесь.
Я переглянулся с Павликом и, получив его молчаливое согласие, сказал Принцу:
— Надень пионерский галстук!
Он послушно надел.
— А теперь сделай салют и повторяй за мной, — приказал я и, оглядевшись по сторонам, таинственно заговорил: — «Если я, ученик четвёртого класса «А» Фёдор Батов, нарушу эту клятву… — Я остановился, чтобы Федька повторил сказанные мной слова. Он повторил, и я продолжал: —…и пророню хоть одно слово из того, что услышу сейчас от ЮНСОТов ГИНМа Павлика Хохолкова и Пети Мошкина…»
— Что такое ГИНМ и ЮНСОТы? — остановил меня Федька.
— ГИНМ — это Государственный институт научной мысли, — объяснил я, — а ЮНСОТы — его юные сотрудники.
— Вы его сотрудники?! — изумился Федька. — Почему?
— «Почему да отчего»! — сердито перебил его Павлик. — Сначала дай клятву, а потом расспрашивай.
Я ещё раз повторил для Федьки то, что уже сказал, и задумался. Нужно было придумать такую страшную клятву, какую Федька ни за что бы не нарушил. Я напряг все свои мысли и сказал:
— Если выдашь эту тайну, то обязуйся у всех на виду съесть дохлую лягушку и забраться по водосточной трубе на крышу нашего дома.
— Кому это нужно! — недовольным тоном оборвал меня Павлик и покачал головой. — Младенец ты, Мошкин! Лягушки у восточных народов считаются лучшим блюдом, а лазить по водосточной трубе дворник не позволит. — И, напустив на себя загадочно-строгий вид, он сказал Принцу-Федьке шёпотом: — Повторяй за мной: «Если с моих губ сорвётся хоть одно слово из того, что я узнаю… (Федька повторил), то первую же ночь, которая наступит после моей подлой измены, я проведу на городском кладбище… (Федька повторил.) А с наступлением весенних дней и до поздней осени я ни разу не сыграю в футбол и не искупаюсь».