Подождав, пока я напьюсь, Мария Степановна спросила:
— Как глаза, Слава?
— Всё хоккей, Мария Степановка! — бодро отрапортовал я.
— Ну и отлично! Тогда продолжим вчерашние занятия. — Рука женщины снова легла на мой лоб. — Лиза, включай не горящие светильники по одному. Но не спеши и будь готова их сразу выключить.
— Поняла, Мария Степановна! Включаю первый!
После щелчка выключателя на потолке добавились очередные четыре полоски света. Я, молча, кивнул головой. Так же, молча, кивнула и стоящая рядом Мария Степановна, но не мне, а Лизе. Снова щелчок и новые полоски на потолке. Наконец после очередного щелчка весь потолок запестрил белыми линиями.
— Ну что, Слава, глаза не болят, не слезятся? А голова?
— Нет, Мария Степановна. Ничего не болит и не слезится. Я чувствую себя намного лучше, чем вчера.
— Это хорошо. А теперь, Лиза, сними одеяло с окна.
Простучали каблучки, и стало немного светлее.
— Всё хорошо! — я не стал дожидаться очередного вопроса о своём самочувствии.
— Ну, тогда последнее на сегодня и можно готовиться к завтраку. Лиза открой жалюзи!
Что-то прошуршало и стало ещё светлее, чем было до этого. Я поводил головой сверху вниз и слева направо, разглядывая открывшуюся мне картину. Хоть очки и приглушали световой поток, но многое, всё-таки, рассмотреть мне удалось.
В первую очередь обратил внимание на окно, на котором не было привычных для меня штор. Их заменяли колышущиеся вертикальные полоски то ли ткани, то ли пластика, сверху и снизу соединённые белыми тонкими верёвочками. Это, наверное, те жалюзи, которые должна была открыть Елизавета, догадался я. В наших больницах таких точно нет. Да и не только в больницах. Я вообще видел такие в первый раз.
Потом внимание переключилось на медсестру, стоящую сбоку от окна и внимательно на меня смотрящую. На вид, как я и представлял её напарниц, около двадцати лет, довольно симпатичная высокая девушка с длинными каштановыми волосами, собранными на затылке в конский хвост. Приятная фигурка облачена в такой же зелёный костюм, какой я впервые увидел на Людмиле. Небольшая грудь, на которой висит маленький белый прямоугольник с какой-то надписью, неразборчивой из-за большого расстояния. Длинные, стройные ноги обтянуты тканью форменных брюк. А, пожалуй, такая форма мне нравится больше, чем обычные наши медицинские халаты.
Я уже собирался отвернуть голову (всё-таки довольно долго я рассматривал Елизавету, что не совсем прилично для парня, а смущать девушку я не хотел), как вдруг понял, что что-то во мне не так, как было раньше. Что же меня напрягло? … Ощущения! Вот, что было не так! Я смотрел на очаровательную девушку, как на красивую картинку. Любовалась ею только моя голова, а всё остальное оставалось равнодушным. Не было того необъяснимого взрыва ощущений внутри тела, того эмоционального порыва, что заставляет парней неосознанно поворачивать головы вслед проходящим мимо них привлекательным девушкам.
«Наверное, я нахожусь под действием лекарственных препаратов. Или не полностью пришёл в себя, недаром же слабость ещё не прошла. А может это тот сенсорный шок, о котором говорила Мария Степановна.» — успокаивая себя такими рассуждениями, я посмотрел на вторую женщину, стоящую рядом со мной.
Увидеть я смог только верхнюю половину Марии Степановны — очень красивой женщины лет тридцати пяти на вид. Как и в прошлый раз на ней был белый халат. На груди, рядом с таким же белым прямоугольником, как у медсестры, висели трубки стетоскопа. Что написано на прямоугольнике у врача я тоже не смог прочитать, так как здесь мне мешал неудачный угол зрения. Руку с моего лба она убрала и держалась сейчас за ограждение кровати. Другая рука находилась в кармане халата. Рост из моего положения определить довольно сложно, но я вспомнил, что в прошлый раз она показалась мне выше медсестры Людмилы. Большие карие глаза на овальном лице, обрамлённом тёмными волосами, собранными в пучок, внимательно сканировали выражение моего лица.
— Мадам, вы настолько прекрасны, что у меня не хватает слов, чтобы восхититься вашей красотой! — А что, мне не тяжело, а женщине будет приятно. Тем более, что я не соврал, а сказал чистую правду. В таких делах врать у меня никогда не получалось. Не знаю, как, но девушки интуитивно определяли, когда я говорил не то, что думаю. А может, я просто не умею врать?