Закрыв глаза, я попытался порыться в своей памяти. Помню, как задремал на скамейке возле подъезда после возвращения с дискотеки. Затем была яркая белая вспышка, похожая на свет от дуги электросварки, что ослепила меня даже сквозь закрытые веки. Затем удар по голове. И всё — очнулся я уже здесь. В голове всплыли воспоминания о нахмурившемся небе над городом и сверкании молний над электростанцией. Может в меня действительно ударила молния, когда я задремал? Но всё равно непонятно, как я переместился на тысячу с лишним километров от дома?
Мои размышления прервал звук открываемой двери. Посмотрев в ту сторону, я увидел входящую Марию Степановну, которая в одной руке держала тарелку с ложкой, а в другой — стакан с чем-то белым, похожим на молоко:
— А вот и я! Как и обещала, несу нашему пациенту честно заработанную манную кашку и стаканчик молочка.
Запах свежей, только что сваренной на молоке, манной каши я унюхал ещё до того, как Мария Степановна закончила говорить свою фразу. Не понимаю, почему манная каша мало кому нравится? Очень вкусное блюдо! И ел я её всегда с большим удовольствием: и когда мама готовила, и когда её давали в нашей школьной столовой, да и в детском саду тоже.
Впрочем, вкус у меня, наверное, такой — специфический, как говорил Аркадий Райкин. Многие мои друзья и одноклассники терпеть не могут манную кашу, кипячёное молоко (особенно с пенкой), кабачковую икру, да и вообще общепитовские блюда. А мне всё нравится. Ну, почти. Я не «перевариваю» блюда из кабака. Нет, это не тот кабак, в котором водку пьянствуют. Это тыква так называется на Украине. Вот не нравится мне её вкус и всё тут. Какая-то индивидуальная непереносимость этого овоща у меня. А вот мама моя его очень уважает.
Ну, как говорится, на вкус и цвет — товарища нет, что тут же подтвердил мой желудок, издавая совсем уж неприличные звуки.
Улыбающаяся Мария Степановна, тем временем, успела просмотреть мою кардиограмму и расположиться на стульчике рядом с моей кроватью. Придерживая одной рукой тарелку, стоящую у неё на коленях, другой она протягивала ложку ароматной, парящей лёгким дымком, манной каши:
— Давай, голодающий ты наш, заслужил! Не горячая? А то могу подуть.
Взрыв вкусовых ощущений во рту не позволил мне ничего ответить. Я хоть и люблю манную кашу, но не может простая манка быть такой вкусной. Я только и смог, что помотать головой в ответ на её вопрос, проглатывая это изысканное угощение.
Наслаждение вкусом манной каши не помешало обратить внимание на табличку на груди моей кормилицы. Как и предполагал, отличия были. То, что женщина занимала должность заведующей отделением, я уже знал. Кроме этого, она была врач анестезиолог-реаниматолог высшей категории. А фамилия Марии Степановны оказалась Кочур.
— Вот молодец! Вкусно? Держи ещё ложечку.
Я молча открыл рот, принимая вторую ложку манного лакомства, за которым последовала третья. А потом тарелку, далеко ещё не пустую, от меня убрали.
Я растерянно и безмолвно следил за тем, как от меня уплывает самое вкусное, что я ел в своей жизни. Зато мой желудок молчать не стал. В его гневном бурчании, при желании, можно было услышать возмущённые требования мирового пролетариата вернуть вкуснятину на место и продолжить процесс насыщения голодного хозяина.
Но, по-видимому, у Марии Степановны такого желания не возникло, и она осталась глуха к негодующим воплям моего организма. А вместо каши к моим губам она поднесла стакан с молоком и позволила сделать три таких же маленьких глотка, пояснив своё непонятное поведение:
— Подождём минут десять-двадцать. Посмотрим на реакцию организма. Если всё будет хорошо, тогда закончим начатый завтрак. А пока поболтаем. Ты не против?
— Как будто, если я скажу, что против, то что-то изменится! — недовольно проворчал я. — Что там с моей кардиограммой? И, если можно, поподробнее, пожалуйста!
— На удивление неплохо. — улыбнулась врач, доставая бумажную ленту из кармана своего халата и отходя к окну. — Если тебе это что-то скажет, то я вижу незначительный подъем сегмента ST и увеличение продолжительности интервала QT. Ни кардиомиопатии, ни фибрилляции предсердий, ни увеличения концентрации сердечных маркеров я не наблюдаю. Сосудистых повреждений, думаю, тоже нет.
— То есть жить я буду? — буркнул я, мало что поняв из услышанного.
— А куда ты денешься? — засмеялась Мария Степановна, складывая бумажную полосу, разрисованную каляками-маляками.
Чего это она всё время смеётся? Я, вроде, ни разу не клоун и смешного говорю мало.
Успокоившись, женщина продолжила допрос: