«Я бы просто клонировал себя, изменив цвет волос», — хотел сказать он, но вовремя вспомнил, с кем говорил. Генная инженерия дала огромный простор во время планирования детей — отсутствие наследственных болезней, возможность выбора примерной внешности и физических качеств, но вот генная инженерия в связке с клонированием как раз и стала тем, прочив чего боролась «Одна Жизнь» — люди стали экспериментировать не над собой, а с собой. Впрочем, не Кэт. Больше не Кэт.
— Прости.
— Да ладно, — отмахнулась она, тут же пригубив кофе, но не заметив, как с её лица немного съехала маска вечной радости. — Договорил бы.
— Да нет — я… Я же знаю…
— Не повод не говорить, что думаешь.
— Но ты же?..
— Всё ещё нет. Не в этом плане. Не хочу себя клонировать… Не могу, — в какой-то момент ей казалось, что чашка просто не умещалась правильно в ладони. — И забывать тоже не хочу. Я… Я понимаю, что ты…
— Уже нет. Тоже. За эти два года… многое поменялось. Не скажу, конечно, что я… В общем, я тоже хотел бы помнить, — в какой-то мере, те слова были лишь полуправдой, но давались они ему очень тяжело. — Да и… при редактировании, если бы и согласился, нужно было бы стереть не один день или те злосчастные первые минуты — так станет только ещё хуже… А всеми теми месяцами… Ими я жертвовать я не готов.
— Почему? — не без доли грусти и сентиментальности спросила она.
Но он не отвечал. Долго-долго молчал, опустив взгляд и не понимая даже внутри себя, что именно он хотел бы выделить, как ключевую причину. Словно естественное, почти инстинктивное желание, сформированное не им, а его подсознанием, его жажда имела под собой лишь один чистый довод: он так хотел.
— Я… Я не хотел бы забывать имя, которое мы ему дали, — силы поднять голову и посмотреть Кэтрин в глаза Карл в себе не нашёл. — Что угодно готов забыть. И многое хотел бы. Но не имя.
На глазах Кэт, словно подлый предатель, появилась едва-едва заметная влажная пелена слёз, тщетно пытающаяся подмыть несмываемую косметику. Девушка отвернулась в сторону окна, пытаясь думать о чём-нибудь хорошем и коря себя за слабость, но собственное сердце нельзя было обмануть.
Зачем она инициировала тот разговор? Зачем пришла? Зачем позволила себе говорить на тему, что старалась больше никогда не поднимать? На все те вопросы у неё не было ответов именно по той же причине: сердце нельзя было обмануть, а ему — её сердцу, как и сердцу Карла — нужен был тот разговор, упущенный два года назад. Впрочем, слёзы для неё всё ещё были непозволительной роскошью. Слёзы на людях — тем более. Так что, ловко поддев ту пелену пальцами, она смахнула её, словно пыль, и вновь заставила себя улыбаться, смотря куда-то вниз — в будущее.
— Копошатся всё себе там…
Шептал Карл, пытаясь достучаться до девушки и думая о том, а стоило ли ему подключаться в её голову. С одной стороны, на него давило страшное, очень сильное в своём порыве любопытство, с другой — какое-то необоснованное, словно эхо из прошлого, желание сделать хорошо человеку, что так и не стал ему безразличным, но с третьей было оно — чувство совести и доверия. Как и раньше, когда у него не было ключа доступа к её Облаку, когда он сам для себя решил не проверять выписки по телепортациям или настаивать на том, чтобы она использовала проектор при звонках и общении — ему всегда казалось, что лезть в чужую личную жизнь, означало: давать человеку понять, что насчёт него есть сомнения, что доверие к нему не настолько полное, насколько казалось. И даже несмотря на то, что он знал, что на протяжении двух лет отлично справлялся с паранойей и осознавал, что его присутствие в чужой голове отследить было невозможно, он всё равно решил не делать того — доверие дороже тайн.
— Кэт? — опять позвал он её.
— А?.. — резко подняла она наконец взгляд.
— Зеваки, — указал он вниз.
— А, да. Ага… Каждый день тут стоят, будто им больше делать нечего.
— Глупцы, скажи?.. Ты же не думаешь, что они?..
И разговор перешёл в более нейтральное русло и на более отречённую для них обоих тему — «Одну Жизнь». Карл тактично интересовался о том, не начала ли его Кэт симпатизировать пережиткам прошлого, а та, в свою очередь, уверила его в том, что пока LIVE делала правильное дело — до OneLife ей дела не было, что означало: «И никогда не будет».
LIVE, созданная ещё в начале 20-го века, представляла из себя ассоциацию японских и южнокорейских компаний, специализирующихся на генной инженерии. И пока филиал одной страны занимался воссозданием питомцев и выращиванием искусственных частей тела для богачей, другой получал патенты на эксперименты с клонированием человека — неизбежного этапа, который, как никто не сомневался, приняли официально первыми именно азиатские страны.