И вся романтика быстро превратилась в прах, а оттуда под давлением общества и пропаганды словно алмазы появилась ненависть и презрение. Нельзя сказать, что как человек Саранг не искал славы или романтики вовсе, но как семьянин и отец всё, что ему было нужно — это понимание со стороны биржи и работодателей. Его не поступило. И был ли готов после такого он — опущенный самим одуревшим и купившимся на утку обществом — терпеть то самое общество? Нет. С одной стороны пропасти были незнакомые ему люди, сражающиеся за далёкие ему идеи, а с другой всё было проще — там был его месячный оклад.
— Папа!
Однако всё изменил ровно один миг — когда старый и, к его собственному сожалению, бывший колонист услышал что-то знакомое из толпы. Он точно знал, кому принадлежал тот голос, но ещё точнее — что он точно не мог слышать того, кому он принадлежал, в ту самую секунду.
— Папа!
И всё же кто-то звал его. Из-за бесчисленных плакатов, из-за одинаковых серо-коричневых курточек и плащей, из-за десятков и десятков голосов — кто-то знакомый.
Он прекрасно знал, что её там не должно быть. Столько завалов на работе, что и позвонить было некогда в последние несколько недель — как бы она нашла время, чтобы прилететь с другого конца страны? Как бы смогла сделать это, чтобы никто не заметил? Но… Кто же это тогда был?
Родительское сердце забилось быстрее, отчётливо осознавая один простой факт: голос старшей дочери раздавался откуда-то со стороны митингующей толпы. Мозг, словно подлый предатель, заставлял чувствовать то, чего старый страж порядка не испытывал уже очень давно — страх. Ему было плевать на свою жизнь так сильно, как он только мог — завтра его могли убить одним точным ударом того же плаката по голове, любой «крутой парень» из подворотни мог бы пристрелить его, учитывая то, в каком районе он жил, но… Но когда речь заходила о семье…
— Помоги, папа!
И страх тот всё рос. Неестественно, практически нечеловечески быстро, он заставлял воображение вырисовывать всё более и более жуткие картины: а что, если бы её затоптали? А если уже? Если её зов — это последние крики о помощи? Треск ломающихся костей, практически резиновый хруст от разрыва сухожилий и предсмертные визги хорошо были известны старику, и именно поэтому слышать он их не желал. Только не от своей дочери.
«Выстрели, — вдруг промелькнула мысль в его голове, подпитываемая паникой. — Плевать, на то, что это может быть не она — никто из этих людей не стоит её. Выстрели».
— Ублюдок! — из толпы откуда-то полетел пустой стакан. — Сволочь!
В голове сотнями и даже тысячами плелись странные ассоциации, воспоминания о том, как он качал дочь на руках чередовались с видами на разбросанные по всему корпусу дирижабля из-за разрыва баллона трупы, счастливые деньки пересекали с секундными изображениями реальности — орущей и агрессивной толпой, но главное — всё это время он слышал своё громчайшее биение сердца. Удар за ударом, сотни и сотни в секунду — этот звук перекрывал ему все голоса, все проклятия и мольбы в его сторону, оставляя лишь один — дорогой ему.
Могло ли быть так, что там, среди толпы, была его дочь? Да. Могло ли быть так, что-то была вовсе не она? Тоже да. Куда более вероятно. В сотни, в тысячи раз вероятнее, но… Но в Марке Саранге крепла уверенность, что если и был хоть один шанс, хоть одна сотая из миллионов нулей на то, что то могла быть его дочь — каким же он был тогда отцом, если позволил бы отдать её на растерзание толпы?
Доставая из кобуры энергетический пистолет, стреляющий произведённой катушками от нажатия на курок энергией, он успокаивал себя тем, что максимум, что ему могли сделать — лишить премии. Во всех владениях Альянса Штатов — на современной территории Северной Америки — с убийствами всё было просто: административный штраф, плюс — затраты на клонирование. Чикаго исключением не был, если бы не одно «но»: люди, стоящие перед Марком, были против клонирования. Они жили свою последнюю жизнь, и убить хоть одного из них, означало уже стирающееся из молодых умов понятие: «убить навсегда». Но всё же это было просто лишение премии. Просто премии.
Карл, стоящий у входа, не отводил взгляда от охранника: очень-очень медленно тот достал из кобуры оружие, очень долго смотрел на него, словно уговаривая себя, бесконечно и невероятно долго целился… Выстрел.
— Наконец-то!
«MR, отключиться», — скомандовал парень и тут же пошёл вперёд — в сторону убегающих прочь людей. Он не мог точно решить для себя, было ли сложно в этот раз внушить нужное действие — бывший колонизатор занял у него прилично времени, но слабость его была на видном месте. Да, MR ещё не позволял транслировать изображение или, что было бы вообще идеально, играть с воспоминаниями, как «Фотон», но до этого явно было недалеко — будущие было не за горами, так что всё, что требовалось от мистера Коллинза — поспевать за ним.