— М-м-м… — подал признаки жизни и недостачи анестезии пациент.
«Значит, точно будет жить», — подумалось тогда спасителю. Как говорил его учитель ещё в далёком-далёком конце двадцатого века: «Проснувшийся пациент — хороший знак; знак того, что человек борется за жизнь». Хотя… с того времени многое изменилось. Исчезли религии, изменились или и вовсе стёрлись присказки и пословицы. Возможно тогда — в далёком-далёком конце двадцатого века — проснувшийся пациент и был хорошим знаком свыше, но вот в начале двадцать второго он был лишь признаком врачебной халатности.
— Понял, — кивнул старик в халате своему пациенту и направился к одному из многочисленных столиков — тому, что был забит препаратами.
Когда Карл открыл глаза, ему показалось, что он был в каком-то сне — каком-то глупо-стереотипном прообразе Рая, где с одной стороны был он, лежащий неприкрытым на врачебном столе, а с другой — седовласый старик с таким же медным цветом кожи, как и у него самого. Словно у вымершего бога, в коего верила, кажется, только бабушка мистера Коллинза, вокруг головы старика сиял странный ореол, лишь при очень-очень-очень сильной концентрации напоминающий медицинскую лампу. Он слепил своим сиянием, заставлял глаза закрываться так, словно им за то закрытие был обещан вечный сон. А сознание гасло вместе со взглядом, сознание хотело во тьму.
— Плащ, Кэт… — пробормотал какую-то несуразицу Карл, словно не осознавая себя в помещении.
— Тебе, мэн, не нужен плащ, — пробормотал старик, перебирая препараты. — Тебе нужна кровь.
— Чего ты там сказал?! — из-за двери комнатушки раздался знакомый тестировщику женский голос, лишь отголосками пронёсшийся в его голове.
— Я не тебе, моя молодая испаночка, — несмотря на то, что женщина почти кричала, хирург, отвечая той, словно шептал. — Болтаю с нашим общим знакомым.
— Не называй меня «испаночкой»!
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха! — смех, словно обретя физическую форму, водоворотом закружился у Карла перед глазами. — Это всё, что тебя волнует? Неизвестно ведь, выживет ли он.
— Я!.. Нет! — крик Марии лишь на секунду и на жалкие несколько миллиметров вырвал Карла из того водоворота. — Просто неприятно — ты-то знаешь, сколько мне…
— Ну, душой-то ты всегда молода и красива. И даже тогда, когда клонирований у тебя больше не останется, такой и будешь.
— Ну тебя!.. Я просто не оч…
Но последнее слово зажевало тем самым водоворотом и унесло прочь, словно кто-то на БЕОСе Карла резко выключил громкость, добавив к тому помехи. Миг — и всё вокруг стихло. Не было ни шуршания ботинок, ни лязга инструментов, ни даже переливов потоков пыли, курсирующих от угла к углу — в какой-то момент Карл ощутил себя в абсолютной, окутывающей его полностью и целиком темноте, где из звуков было только биение его сердца. Громкое, нечеловечески громкое, оно словно говорило ему: «Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё жив». Но что ему? Ему всё казалось, что он куда-то спешил. Он совсем не понимал, что мозг — его лучший друг и подлейший предатель — лишь рисовал ему картину давно ушедшей счастливой жизни, где из всей монотонной, но привлекающей рутины было так мало проблем…
— Ну, Кэт… — вновь пробормотал он. — Отдай плащ…
Открыв глаза в следующий миг, он оказался в абсолютном одиночестве. Всё та же комната, всё те же стены, тот же стол, но… никого. Только полная тишина. Смог бы он ответить хоть раз на свой же вопрос о том, а сколько же времени прошло? Нет. Точно, нет. Несмотря на большое желание, единственной его возможностью, единственным движением, на какой было способно его тело, было только движение зрачками, но и то — изображение в них передвигалось очень медленно, смазывалось, как будто кто-то снимал старинные цифровые фотографии с большой выдержкой.
— Я… Моё… — и он вновь закрыл глаза.
***
Проснулся он уже от холода. Не от такого, какой, обычно, исходил от прохладной осени, но от окутывающего бетонного холода. В голову лезли ностальгические и парадоксально тёплые воспоминания о таких же прохладных временах — о детстве в старых бетонных коробках нулевого уровня и нищете такой, что и вторая кровать в тесную коробку была той ещё роскошью.
Когда он открыл глаза, то совсем не удивился тому, где был — ровно в такой же комнате. Словно он и ожидал того — что очнётся перемотанным на старом, облитом и залитом чем-угодно, что могло представить воображение, матрасе, что будет лежать посреди серой и холодной пустоты с содранными, а где не содранными — облезлыми тёмно-коричневыми обоями, уже не прикрывающими тёмно-серые стены; и что даже ручка на посеревшем пластиковом окне — даже её не будет точно так же, как и в его старой низенькой квартире — он всего того словно ожидал. Хотя… В какой-то мере, это было даже хорошо — почему-то ему казалось, что проснись он после таких же обстоятельств в стерильно-чистом, выдраенном до блеска помещении, страха у него было бы куда больше. Главное было не думать о том, что единственная дверь — старая, но всё ещё прочная, железная, наверняка была заперта; наверняка надпись «отсюда — ни ногой», оставленная на стене у двери, предназначалась ему; что наверняка и он сам являлся в какой-то мере как спасённым, так и заложником — главное было не думать…