— Бля... — это было не слово, а просто выдох, стон ужасающего осознания.
Это была его подружка. Та самая, что смеялась с ним в кафе на прошлой неделе, с которой он планировал поездку на море.
— Сука... — на этот раз это прозвучало как приговор. Он потерял дар речи. Мозг отказывался верить.
Она смотрела на него. Её глаза, широко раскрытые, блестели от слёз и лунного света. В них читался вопрос, мольба, непонимание.
— Что ты сделал? — её голос дрожал, едва был слышен.
— Я совершенно нечаянно, сука! — его слова прозвучали оправданием, но в них уже зрела новая, чудовищная решимость. Он усмехнулся. Сухой, беззвучной, страшной усмешкой.
Он медленно, почти ритуально, опустил дымящееся ружьё на землю. Пальцы потянулись к рукоятке кортика, висевшего на поясе. Холодная рукоятка легла в ладонь идеально. Он выдернул клинок из ножен. Короткий, но смертоносный стальной треугольник блеснул в лунном свете.
И он пошёл на неё. Медленно, не спеша. Она, всё ещё не в силах поверить в происходящее, попыталась отползти назад, цепляясь руками за мокрую от крови землю, волоча по ней свои оголённые ноги.
— Дура, смерть тебе! — его голос был низким, почти ласковым, и от этого ещё более жутким.
Она что-то пробормотала, какую-то бессвязную мольбу, имя, может быть, его имя. Но звук застрял у неё в горле. Её силы иссякли. Она остановилась, замерла и, поняв всю бесполезность, просто закрыла глаза, обречённо склонив голову.
Он подошёл вплотную. Запах её духов, дорогих и знакомых, смешался тут с запахом крови, пороха и её собственного страха. Он, не отрывая от неё взгляда, спустил штаны. И с силой, со всей злобой и презрением, отвесил ей несколько тяжёлых, унизительных шлепков своим вялым, холодным членом по щекам. По мокрым от слёз щекам.
Она вздрогнула, её веки дрогнули. И в тот миг, когда её глаза, полные последней, безумной надежды, открылись, чтобы увидеть хоть каплю жалости, он нанёс удар. Короткий, точный, молниеносный. Сталь вошла в глазное яблоко с тихим, хлюпающим звуком, похожим на раздавливание спелого фрукта. Он сделал шаг назад и вытащил кортик. Тело дёрнулось, затрепетало и замерло, обмякнув и раскинув руки. Безжизненно.
— Я не больной, слышишь, сука? Я не больной! — он кричал на неё, на двух мёртвых тел, на ночь, на самого себя. Его голос сорвался на визг. Он тяжело дышал, глотая ртом воздух.
И тут в его голову, словно вспышка, пришла идейка. Нелепая, кошмарная, гениальная в своём абсолютном безумии. Он посмотрел на тело мужчины, потом на тело девушки. Усмешка тронула его губы.
С тяжёлым усилием он перевернул окровавленного мужчину на живот, спиной к себе. И, не отрывая взгляда от одноглазого, искажённого в немом крике лица своей бывшей подружки, совершил над телом акт глумления, насилия, абсолютного падения. Он ебал его, смотря в её стеклянный, мёртвый глаз, словно пытаясь что-то доказать, что-то завершить.
Вытащив свой член из жопы мужика, он перелез на бабу и сделал то же самое с ней. Тела были ещё тёплыми, и эта теплота казалась ему отвратительной и волнующей одновременно. Закончив, он встал. Поднял, застегнул штаны. Вытер лезвие кортика о штанину, оставляя на ткани тёмные, влажные полосы. Поднял с земли ружьё. И пошёл обратно, к дому, продираясь сквозь кусты, которые теперь казались ему молчаливыми свидетелями.
Подходя к своему крыльцу, его взгляд снова, машинально, притянуло к тому самому окну. И он снова увидел её. Бабка. Всё так же стояла. Всё так же смотрела. Ничего не изменилось. Словно время остановилось.
— Заебала... — прошипел он, и на этот раз в его голосе не было наглости, только раздражение, усталость и клокочущая, бессильная злоба.
Раздражённый, почти механически, он начал перезаряжать ружьё. Старый, ржавый механизм туго поддавался, патроны с лязгом входили в патронники. Зарядив, он снова поднял ружьё и навёл его на окно, на этот неподвижный силуэт за стеклом. Но теперь он не видел ни лица, ни глаз. Только тёмный контур.
— Ах ты, мать... — пробормотал он с плохо скрываемой яростью и нажал на спуск.
Раздался не выстрел, а оглушительный, чудовищный взрыв. Запах палёной плоти ударил в нос. Ствол, старый, проржавевший, не выдержал давления и разорвался, как спелый плод. Острая, раскалённая боль пронзила его руки, лицо. Его с силой отбросило назад, он полетел, описав короткую дугу, и снова грузно рухнул на землю. Всё тело горело, сознание затуманилось. Он не мог встать. Не мог пошевелить руками. Только лежал и смотрел в чёрное небо, чувствуя, как что-то тёплое и липкое заливает его грудь и лицо.
И тут дверь соседского дома, та самая, где была бабка, скрипнула и медленно открылась. На пороге возникла фигура. Невысокая, сгорбленная. Старушка лет семидесяти. В её твёрдой, узловатой руке был не посох, а тяжёлый, массивный топор. Лезвие тускло блестело в лунном свете.