Артём сделал шаг вперёд, и воздух изменился: стал глухим, будто стены поглотили звук.
Сзади шагов парня почти не слышно.
Тишина давила.
Через десять метров появился свет — слабый, словно от свечей.
И вот — помещение.
Нечто среднее между холлом старого театра и залом заседаний: высокий потолок, стены, уходящие ввысь, и скамьи, расставленные полукругом.
И пустота.
Ни одного человека.
Но ощущение…
будто смотрят тысячи.
Парень произнёс:
— Не говори первым. Они начнут.
Артём обернулся:
— Кто “они”?!
Ответа не последовало.
Потому что кто-то заговорил сам.
Голос — сразу со всех сторон.
Холодный. Чужой. Беспристрастный:
— Артём Сафронов. Ты прибыл, чтобы дать ответ.
Артёму стало трудно дышать.
— Ответ на что?..
— На свои решения. На свои действия. На свои бегства.
Перед ним вспыхнула точка света, затем разрослась в фигуру — серебристую, бесформенную, без черт лица.
Парень отступил на шаг:
— Не смотри им в глаза, даже если увидишь их.
Артём почти сорвался:
— Но у него нет глаз!
— Увидишь, — холодно сказал парень.
Фигура заговорила снова:
— Процесс начат.
Стена напротив вспыхнула.
И Артём увидел… комнату.
Свою.
Старую, подростковую.
Пыльные полки, учебники, плакат с рок-группой, лампа, стоящая криво после драки с отцом.
И — себя за столом.
Шестнадцать лет.
Тот самый день.
День, когда он должен был поехать в больницу к сестре.
Но не поехал.
Парень тихо пробормотал:
— Они показывают только то, от чего бежишь.
Артём смотрел, не дыша.
Тот юный он сидел за компьютером, в наушниках.
Сестра тогда попросила приехать вечером — ей было страшно после операции.
Но он отказался.
Было лень.
Устал.
Играл.
Ему казалось, ничего страшного — успеет завтра.
“Завтра” уже не наступило.
Голос фигуры произнёс:
— Первое обвинение: равнодушие.
Артём сжал кулаки:
— Я не знал, что она…
Голос перебил:
— Знал достаточно, чтобы выбрать. И ты выбрал не её.
Сцена сменилась.
Теперь — больничная палата.
Дежурная медсестра, машущая кому-то по телефону:
«Да, поняла. Сообщу брату. Если успеет приехать…»
Артём сжал зубы до боли:
— Хватит.
Но фигура продолжала:
— В тот день она ждала. Три часа.
Парень рядом прошептал:
— Здесь нельзя врать. Любая ложь — они превращают в материю.
— Но… — голос Артёма сорвался. — Я тогда был ребёнком…
Фигура впервые двинулась — неполные очертания лица будто повернулись к нему.
— Ребёнком, который уже умел делать выбор. Это и есть страшнее всего.
В стенах что-то зашуршало.
Будто тысячи перьев двинулись в воздухе.
Голос продолжил:
— Второе обвинение: бегство.
Сцена изменилась снова.
Артём увидел другой день: тот самый вечер, когда сказал матери:
«Хватит. Я больше туда не поеду. Не выдержу.»
Мать тогда только кивнула. У неё дрожали руки. Но она кивнула.
Артём выдохнул:
— Я был на грани… Я не спал… Я не выдерживал…
Серебристая фигура наклонилась к нему — движение без мышц, без костей, но пугающе живое.
— И она не выдерживала. Но осталась. Ты — ушёл.
Артём засмеялся — горько, почти истерично:
— Да что вы хотите от меня?! Я… не бог! Я не мог её спасти!
Впервые голос стал тише, будто холоднее:
— Тогда зачем до сих пор пытаешься доказать себе обратное?
Артёма будто ударило током.
Он замолчал.
Потому что фигура попала в точку.
Все эти годы…
Он бежал в работу, в шум, в чужие квартиры, в любой коридор, где можно не слышать собственные мысли.
Парень рядом кивнул:
— Суд никогда не придумывает. Он просто читает то, что ты сам от себя прятал.
Артём поднял глаза:
— Если это суд… тогда где присяжные?
Фигура ответила:
— Они здесь.
И тогда Артём понял.
Тени на скамьях начали шевелиться.
Сначала слегка…
потом отчётливее.
Сотни фигур — людей, силуэтов, обломков лиц, воспоминаний — сидели там всё это время.
И все они смотрели на него.
Голос проговорил:
— Присяжные — это каждый, кто остался от тебя внутри.
Парень положил руку Артёму на плечо:
— И они решат — достоин ли ты пройти дальше.
Фигура поднялась выше, словно выросла на метр.
— Последнее обвинение.
Артём закрыл глаза.
— Какое ещё?..
Пауза.
Холодная, бесконечная.
Потом:
— Ты сам себе — судья хуже всех.