И все-таки при умерщвлении четырех оставшихся, особенно двух героев, Смерть брал на себя ответственность: он решил импровизировать убиение. У него совершенно не было времени присмотреть за Лисквиллом, Безумным Герцогом Ул Храспа, наблюдавшим с высокого балкона при свете факелов за тремя северными берсеркерами, которые орудовали зазубренными семитами в смертельной схватке с четырьмя прозрачными и розовокостными вампирами, вооруженными кинжалами и боевыми топорами. Это был своеобразный эксперимент Лисквилла, который Смерть не предполагал досмотреть до конца. Эта кровавая бойня, к счастью, давала возможность избавиться от почти десятка воинов, смертью обреченных на уничтожение.
На какой-то миг Смерть почувствовал нечто наподобие угрызений совести, вспомнив, как хорошо Лисквилл служил ему эти годы. Даже лучшие слуги должны когда-то выйти на пенсию, быть преданы земле. Между прочим, во всех мирах, о которых Смерть когда-либо слышал, существовала нехватка призванных палачей, страстно преданных, невероятно продуктивных и фантастически услужливых. Когда эта информация дошла до Смерти, он послал туда свою мысль. Стоящий сзади вампир взглянул вверх своими невидящими очами: его обрамленные розовым ободком, тусклые глазные впадины остановились на Лисквилле и двух стражниках, стоящих по бокам Безумного Герцога. Охранники готовы в любую минуту сомкнуть тяжелые щиты, защищая своего хозяина. Именно в тот же миг вскинутый над головой короткий топор вампира пролетел сквозь узкую щель между щитами и раздробил Лисквиллу переносицу.
Не успел еще Лисквилл пошатнуться, не успел кто-либо из присутствующих пустить стрелу, чтобы утихомирить убийцу, не успела обнаженная рабыня-девушка, обещанная в награду уцелевшему гладиатору, набрать воздуха в легкие для пронзительного крика, а волшебный взор Смерти уже сосредоточился на Харборриксене — городе-цитадели Короля Королей. Но не на внутреннем убранстве громадного Золотого Дворца, в котором Смерть успел заметить его пышность и великолепие, а на грязной мастерской, где очень старый человек смотрел прямо перед собой, сидя на грубых нарах, искренне желая, чтобы холодный свет зари, проникающий сквозь окна и ставни, больше никогда не тревожил паутинки, призрачно мерцавшие над его головой.
Этот старец, который носил имя Горекса, был в Харборриксене, а возможно, и во всей Невоне, самым искусным умельцем: он работал с драгоценными и черными металлами, изобретал хитроумные механизмы. Но последние тяжкие двенадцать месяцев он не занимался работой, утратив к ней интерес, как, впрочем, и к другим радостям жизни. Собственно, это произошло с тех пор, как его единственную правнучку Исафем, которая была последней уцелевшей наследницей и одаренной ученицей в его трудном деле, изящную, красивую и едва сформировавшуюся девочку с миндалевидными глазами, колючими, как иголочки, насильно уволокли в гарем Короля Королей. Его очаг стал холодным, инструменты покрылись пылью, а сам он был во власти скорби.
Смерть был настолько удручен увиденным, что добавил только каплю своего горького юмора к черной меланхолии, медленно и с трудом текущей по натруженным венам Горекса, мгновенно и безболезненно скончавшегося, оставшись наедине со своей паутиной.
Так что от аристократа и ремесленника Смерть избавился двумя щелчками большого и указательного пальцев, оставив напоследок двух героев.
Миновало двенадцать ударов.
Смерть вдруг почувствовал, что, хотя бы ради эстетического удовлетворения, герои должны уйти из жизни в стиле хорошей мелодрамы, когда только одному из пятисот разрешается умереть от старости в собственной постели, да и то по иронии судьбы. И необходимость этого была настолько велика, что позволяла, а он верил, что имеет на это право, использовать откровенную и неприкрытую магию без всякого налета реализма, как в случае со всеми прочими особями, навевавшими на него тоску.