У Райана на глазах скульптура Джулиана обретала свою личность, медленными шажками она становилась всё более точной и фундаментальной, абстракция уходила на второй план, но при этом у этой скульптуры была совершенно ненавязчивая аура, она идеально вписывалась в любое пространство, заряжая его своей безмолвной мудростью. Взгляд затуманенных глаз проходил сквозь смотрящего, мраморный Джулиан ни на ком не концентрировался, он был слишком далёк от такого понятия, как личностное отношение. Ему был чужд индивидуализм, он был неким обобщённым состоянием со своим непомерным багажом знаний, который делал его вне суждений чего-либо. Наоборот, глядя на такую скульптуру, тебе казалось, что ты принижен, потому что перед твоими глазами стоит олицетворение идеального состояния человеческой души. И в своей суетливости и в потоке примитивных проблем ты воистину цеплялся за это как за спасательный круг, который будет способен тебя вывести из этих мутных вод рутины к осознанному и гармоничному существованию. И это было так странно и необычно ощутить, что Джулиан возвышался над ним, опережая по развитию во всём на свете. И это чувство благоговейного трепета чередовалось с негодованием, потому что в их отношениях учителем был всегда он. Ему вдруг захотелось обезличить Джулиана, лишить его этих черт, лишить его собственной воли, которая стала каркасом этой скульптуры, но он был слишком прекрасен, слишком завершён, чтобы пытаться противиться его чарам.
Но ведь существовала ещё и физическая сторона, несмотря на все высокие помыслы и ассоциации, что вызывала скульптура Джулиана, она всё же была реальной, из настоящего мрамора, с конкретными чертами и фигурой настоящего человека. Райан знал этого человека, и сейчас он распознавал идеальность пропорций более гармоничного Джулиана. Даже самые идеальные, на первый взгляд, люди, всё же не имели точных пропорций, кривизна и неровность обезображивали человеческие тела, даже если внешне это не бросалось в глаза. И при этом Райан терпеть не мог переделанные пластическими операциями лица, пытающиеся уловить те идеальные пропорции и черты, что диктовала нынешняя мода. Обычно операции слишком меняли человека, он терял свою натуральность, что была обязательной основой естественной человеческой красоты. Да, многие были очень страшны в этом мире, или хотя бы просто не симпатичны, но их он даже в учёт не брал, он никогда не мог эстетически наслаждаться внешним обликом таких людей. Красота внешняя должна была подчёркивать красоту внутреннюю, и он всегда окружал себя людьми, которые могли бы подтвердить это его негласное правило.
Конечно, он сталкивался на работе с множеством некрасивых людей, но с ними он и никогда и не строил той тонкой эстетической связи, что могла бы удовлетворить его душу ценителя всего прекрасного. Возможно, психологи бы обозвали его какофобом или тератофобом, когда люди боялись некрасивой внешности или уродства. Ему было всё равно на это, как и на периодическое осуждение, что он не чист в своих эстетических вкусах, хотя бы потому, что он был гомосексуален. В 21 веке уже было не модно троллить геев, так что эти замечания всегда оставались для него нейтральными. Именно мужская красота, по его мнению, способна была передать гармонию внутреннего мира, женщин чересчур заботила внешняя оболочка, хотя в наше время даже границы между полами размывались. Джулиан для мужчины был чересчур женственным и утончённым, и эти женские качества делали его более целостным, считал Райан, который сам обладал крепкой и аристократичной внешностью мужчины-самца. Но эта скульптура была абсолютно лишена какой-либо гендерной связи, хотя обнажённость и показывала принадлежность к мужскому полу.
Но ведь существовало ещё личностное отношение к этой скульптуре. Глядя на неё, Райан всё сильнее ощущал потребность овладеть ею, она принадлежала ему, она давала ему те чувства, что вызывали все его любимые произведения искусства. Только если этот букет восхищения и эстетического трепета приходилось по крупицам абсорбировать в себя через множество шедевров, то одна скульптура Джулиана давала ему насладиться этой гаммой чувств. Он не мог пока обозначить свои личностные переживания, которые вызывала эта скульптура. Испытывал ли он сексуальное влечение при её виде? Он никогда не испытывал похоти по отношению к произведениям искусства, максимум, мог отшутиться на тему красивых мальчиков на картине, что он бы вдул. Но эта шутка не имела глубоких корней в нём.