Но сейчас он надолго задумался. Он имел сексуальные отношения с моделью этой скульптуры, и они были длительными, яркими и эмоциональными, чувственность и страсть были скрашены обожанием Джулиана, это возвышало Райана даже в сексе, и, по крайней мере, создавалась иллюзия его стопроцентного лидерства. Но секс не всегда – такое примитивное понятие, когда можно обозначить просто самца и самку, тупо выполняющих свои фрикции. Да, Джулиан был типичным твинком, во всяком случае, так ему поначалу казалось. Но уж очень у него были высокие потребности эмоционального контакта и физического единения во время секса, чтобы просто считать Джулиана тем, кто тупо подчиняется. Да и креативности и оригинальности ему было не занимать. Райана это заводило и позволяло расслабиться, это было идеальное сочетание, когда молодой, но при этом опытный партнёр даёт тебе эту иллюзию превосходства, при этом как помощник режиссёра, нашёптывая необходимые решения. Но ведь со стороны сценарий всегда принадлежит режиссёру, остальное – просто небольшая помощь. Да и он знал, что секс с безучастным и чересчур покорным и неоригинальным мальчиком у него в первый же раз и заканчивался. Это была одна из причин, почему он сам так привязался к Джулиану, к тому же его приставучесть и вездесущность не давали ему шансов так быстро от него избавиться. Но он никогда не считал Джулиана своей игрушкой, и хотя на равных они никогда и ни в чём не были, чувство превосходства этой скульптуры над ним сейчас вызвало у него головокружение, хотелось раствориться в её мудрости и прикоснуться к тем вечным знаниям, что излучал этот мраморный шедевр.
Он гладил нежно холодный мрамор, концентрируясь на плавности материала, который под жаром его руки становился теплее, и это тепло передавалось ему, как будто выравнивая все его хаотичные импульсы в теле. Он вспоминал тело Джулиана и сравнивал свои ощущения, прикасаясь к тому или иному месту. Ему до жадности захотелось сейчас совокупиться с Джулианом, но потом он не менее жадно всматривался в отрешённое лицо его статуи и сексуальный жар покидал его половые органы, и волна священной отстранённости возвращала его в метафизическое царство гармонии, где сексуальный контакт был всего лишь пройденным навсегда опытом. Всё для Джулиана было опытом, он одинаково преодолел уроки, которые преподнесло ему взросление или смерть. Он был вне всех физических ощущений, и он был каждым этим ощущением, он осуждал и прощал, он брал и давал, он существовал и находился в состоянии полной смерти, за которой нет ничего. Волна противоречивых эмоций вызывала у Райана головокружение и тошноту, он отпустил руку, чтобы успокоиться и переварить всё, что он сейчас так ярко осознал. Наконец-то и он начинал понимать всю необходимость этой обратной стороны жизни, чтобы познать целостное состояние. Джулиан на миг сделал его целым, но это было так недолго и так смутно, что он никак не мог сейчас сформулировать то, что он испытал. Наверное, это и был катарсис, но он не смог уловить этот момент и превратить эти тени идей в мыслеформы, и тоска по чему-то утерянному на первобытном уровне оставила в его сердце в тот день солидный шрам.
Но сам мрамор манил его. Он пытался сейчас не акцентировать внимание на личности Джулиана или даже анонимного человека, а просто наслаждаться техническими параметрами этого объекта. Когда он разглядывал в музеях мирового уровня античные скульптуры, он не только улавливал связь между личностью и впитывал её историю, но и любовался её материальными деталями. И сейчас взглядом арт критика он наслаждался структурой мрамора, что блестел и сиял под тусклой белой лампой, создавая впечатление лунного света. Придраться было не к чему, этот мрамор просто обожествлял скульптуру, и хотя на данный момент он отстранился от её человечности, его не покидали мысли, что скульптура делала все его эстетические надежды на идеальность возможными. Да, всё дело было в мраморе, мрамор был материалом богов, именно мрамор наделял эти скульптуры живительной искрой, но настолько тихой и безмолвной, что это чувство могло удовлетворить его живую душу лишь на короткий миг. Ничто не могло заменить живительное тепло человека и его натуральность, но мрамор мог придать человеку идеальную внешность. Как было бы прекрасно, думал он, если бы человек смог обладать такой кожей, как эти скульптуры, воистину мир бы стал воплощением божественной красоты и эстетического рая.