Самое удивительное было то, что Жан Ланже был в тренде, его творчество цепляло миллионы людей, хотя он балансировал на таких опасных темах. Но что видят простые обыватели? Просто безупречные тела, плавность линий, красоту наготы, застывшие в мраморе движения? Но реалистичные скульптуры из мрамора делают тысячи талантливых скульпторов, даже среди сотрудников похоронных услуг можно было отыскать настоящие жемчужины, что же именно покоряло людей, даже далёких от мира искусства в работах Ланже? Критики, журналисты, блогеры, да даже простые люди, все они отмечали невероятную оживлённость и глубину эмоций этих скульптур, восхищаясь идеальными пропорциями и некой доступностью, скульптуры были понятны с первого взгляда каждому. Они манили и приковывали взгляды, заставляя забыть обо всём на свете, поглощая всё внимание. Кто-то это назвал изощрённой невоодушевлённой попыткой пробуждения, а кто-то харизмой из мрамора. Равнодушных к его скульптурам не было, он покорил Нью-Йорк, и после того, как привередливая и богемная столица современного искусства приняла его, весь мир подхватил эту феерическую волну обожания.
Удивительно было и то, что Жан сразу захотел с ними сотрудничать, хотя до этого натурщиков Ланже со своим агентом подыскивал чуть ли не месяцами. Понятное дело, Райан был крайне влиятельным человеком, могло статься, что Жан просто так искал связи в Америке, ведь тут он практически никого не знал, но ведь предложение позировать Джулиану было таким спонтанным для них всех, так что он реально не знал, чувствовать ли себя избранным? И заказчик ли он в итоге? Ведь Жан говорил, что не работает на заказ, и якобы сам выбрал в качестве натурщика Джулиана. Но может, и он и Джулиан действительно были особенными для Жана? Они видели и понимали глубже его работы, и это их объединило, он в этом не сомневался.
– Ты не мог бы сделать и мою скульптуру? – неожиданно для себя спросил Райан у Жана, который лениво попивал свой третий эспрессо.
Молчание Ланже говорило само за себя, такие долгие паузы обычно нужны для человека, чтобы как можно безобиднее сформулировать свой отказ. Райан проклинал себя, что попросил его об этом, Жан же не работает на заказы, но вопрос уже было невозможно загнать назад в его пропахший пережаренным кофе рот. Голос Ланже как обычно звучал нейтрально вежливо. – Я боюсь, что мне не удастся тебя раскрыть, Райан. И я также боюсь, что тебе может не понравиться результат.
– Это потому что я – старый? – взорвался вдруг Райан, завидующий сейчас остро молодости и красоте Джулиана. Он в этот момент ненавидел старость, даже если с ней приходила и мудрость, и опыт, и знания.
– И поэтому тоже, – неожиданно ответил Ланже, и Райану показалось это невероятно грубым ответом, хотя тот потом и смягчил своё объяснение. – Я знаю, как ты относишься к процессу старения, вся индустрия моды комплексует по поводу увядания красоты, ты до сих пор видишь себя молодым и красивым. Тебе идёт твоя зрелость, но ты этого не осознаёшь, да и я не буду тебя утешать, все мы стареем в физической плоти, но ты не поймёшь этого, если увидишь свою скульптуру, потому что ты не понял этого даже сейчас.
– Но почему ты не можешь меня сделать молодым, каким я был двадцать лет назад, тридцать, сорок? – не выдержал Райан, напоминание о том, что он стареет, окончательно разозлило его.
– Но я тебе не знаю молодым, – оборвал его резко Жан, чей тон звучал удивительно эмоциональным. – Я тебя знаю лишь таким, какой ты сейчас, со всем своим багажом знаний и эмоциональным фоном. Ты никогда бы не узнал в скульптуре самого себя, если бы я попытался представить тебя, каким ты был в молодости. Ты интересен здесь и сейчас, возможно, ты был не менее интересным и тогда, но я лишён этих знаний, поэтому я не могу работать так. Обратись к другому скульптору, которому не важно, что вкладывать в скульптуры, только не удивляйся, что она будет такой же пугающе пустой, как идеально вылепленные мраморные ангелы на свежих могилах.
– Значит, всё дело в молодости и красоте Джулиана, почему ты так легко согласился делать его скульптуру? – не мог угомониться Райан, собственное старение он сейчас воспринимал как проклятье.
– Абсолютно нет, – оправдывался Жан, чей голос уже вновь обретал прежнюю дипломатичность. – Джулиан невероятно глубоко познал мои работы, это не могло пройти мимо меня, я поражаюсь, когда кто-то с такой же страстью вторгается в души моих скульптур, как и я сам, даже если это тебя пугает до чёртиков. Я знал, что он станет идеальным материалом для моих скульптур, и его молодость и внешность в данном случае роли, как видишь, не играли. Это просто стало приятным бонусом, что мои работы способны затронуть, в том числе и красивых внешне людей. По-настоящему красивых. Но и его молодость и красота не вечны, и он подвержен старению и распаду, и даже моя скульптура не способна сохранить ему вечную молодость и красоту. Я же не Бэзил Холлуорд, а скульптура Джулиана – не портрет Дориана Грея.