– Даже если это продлится всего лишь миг, я готов продать душу за этот миг прямо сейчас! – вскричал Джулиан, вскакивая с дивана, опрокинув при этом свой допитый бокал с Манхеттеном. – Я готов подчиниться всему, но заморозить этот последний момент слияния, это чувство покорения гармонии, которое и станет моим билетом в вечность, моей замороженной красотой в бесконечности.
– Мне казалось, что ты любишь жизнь и не стремишься умереть, – ответил Ланже после небольшой паузы, голос его уже звучал уравновешенно. – Можешь себе представить, каким искушениям подвержен я сам, когда создаю свои работы, которые покорили вечность и заморозили красоту навеки, если выражаться твоими словами? И осознание, что именно я являюсь творцом этой вечности, делает меня выше богов, это чувство ни с чем несравнимо, в нём так легко утонуть, забив на всё на свете, просто раствориться в собственном иллюзорном божественном эгоизме. И как только ты начинаешь осознавать, что ты поймал момент идеального состояния, тут же с другой стороны манит деградация, полное падение. Как только ты сдаёшься какому-то состоянию, даже самому возвышенному, ты прекращаешь не только развиваться, ты прекращаешь существовать.
– Главная моя тайна не является вопросом, как познать гармонию между жизнью и анти-жизнью, которую ты пытаешься до сих пор раскусить, перевоплотив её в сохранение красоты и покорение вечности, а в том, что стоит только заиграться в богов, как ты теряешь всё, потому что где разгадывается одна тайна, приходят новые. Никогда не останавливайся, именно это и твердят мои скульптуры. Познавай мир, покоряй смерть, цени жизнь, но, даже побывав на самом дне или в священном раю блаженства, двери не захлопываются, всегда есть новый путь, каким бы ты великим опытом себя не напичкал. Начала и конца не существует, жизнь равно смерть, помни это.
– У нас с Райаном – одна цель, и ты не совсем понимаешь наши поиски, – оправдывался Джулиан, его крайне задела эмоциональность и глубина слов Жана, который сам разоткровенничался с ним о таких важных для него самого материях. Он снова сел на диван, расслабив максимально своё тело, чтобы показать, что он совершенно спокоен и не задет откровениями своего собеседника. – Я стремлюсь только к развитию, я не терплю статичность, мои поиски никогда не закончатся, мраморная скульптура – всего лишь образец для подражания для меня, и не в том плане, что я пытаюсь стать ей, а как поиски идеала, только вперёд, ломая все рамки и наплевав на ограничения.
– Но идеальное состояние Райана не совпадает с твоим, даже если тебе кажется, что вы на одной волне, – снова поднял тему Райана Жан, вставая сам с дивана. – Он лепит из тебя свой собственный идеал, ориентируясь на мою скульптуру, и это – не твоя цель, а его, помни это, пока не поздно.
Уже поздно, осознал вдруг Джулиан, он вдруг понял, что давно уже катится в ад на райских крыльях. Но это было добровольное снисхождение, он попал в сценарий Райана, который следовал своей цели, а он был всего лишь актёром, или скорее пешкой, но что может быть слаще, чем смерть мученика, который добровольно и с радостью отдаёт свою жизнь за свою веру? Конечно, он драматизировал всё после слов Жана, потому что тот никогда так не разговаривал с ним, почти поучал его как ребёнка, и с таким наплывом эмоций! Конечно, его это в какой-то степени встревожило и напугало, но сейчас он пытался отогнать эти тревоги, всё под контролем, они с Райаном на равных в своих исследованиях, и на самом деле он занимался бы тем же самым и без Райана. Просто без Райана не было бы и этой скульптуры и этого долгого пути исцеления страхов, которые помогли ему стать тем, кем он являлся сейчас. Поэтому это и был их общий мраморный мир, ведущий их к вечности.
Как будто прочитав его мысли, Жан спросил уже в дверях. – Почему именно ты? Почему не он сам? Что будет с ним самим, когда он подчинит твою красоту вечности и остановит иллюзорное время?