— Лакхарани, ты ездишь верхом?
Лакхи ничего не ответила. Только покачала головой.
— Тогда поедешь в Гвалиор на слоне, — распорядился Ман Сингх и обратился к Аталу. — Ну, шурин, — хороши вы, нечего сказать, — произнёс он, смеясь. — Удрали, и никому ни слова! Ни с того ни с сего отправились бродяжничать!
Атал не в силах был отвечать: в горле у него пересохло. Он пытался откашляться и всё облизывал губы.
Ман Сингх вдруг вспомнил Бодхана (кстати, Атал ещё раньше подумал о жреце) и помрачнел.
— Вели привести слона, — обратился он к Нихал Сингху.
— Я пойду пешком, — возразила Лакхи прерывающимся от волнения голосом.
Вскоре привели слона. Когда слон, повинуясь погонщику, опустился на колени и к нему приставили лесенку, раджа вдруг спросил:
— А где лестница, которую наты приготовили для тюрок?
— Её сломали, — ответил кто-то.
— Ну, Лакхарани, садись на слона и отправляйся в мой лагерь, — сказал раджа, потом обратился к Аталу: — И ты поезжай с ней.
Лакхи взглянула на свою грязную грубую одежду и на мгновение представила себе пёстрые наряды, которые примеряла как-то раз в Магрони. Ноги отказывались идти, она не могла ступить ни шага.
Тогда Ман Сингх сказал, смеясь, Аталу:
— Чего ты ждёшь? Возьми её на руки и усади на слона. Разве она не жена тебе?
Атал улыбнулся и жестом велел Лакхи подойти к слону.
Лакхи покраснела от смущения. На дрожащих губах заиграла улыбка. Бросив на Ман Сингха благодарный взгляд, она поднялась на слона. Атал сел рядом.
Когда Ман Сингх вскочил на коня и под приветственные возгласы толпы направился со своей свитой в лагерь, какая-то нарварка воскликнула:
— А наш раджа знает толк в женщинах!
— Ещё бы? Иначе он не усадил бы её на слона. Это жена шурина! И шурина тоже не обидел.
— За красоту оказана ей такая честь. Шутка ли — ехать на слоне! Сама посуди, как могло целое войско тюрок пробраться в город по какой-то верёвке?
— Это ты зря! Лакхи и в самом деле очень смелая!
— Разве хорошо это: раджа — на коне, а какая-то девчонка на слоне? Что и говорить, красоты у неё не отнимешь!.. А видела ты, каким взглядом одарила она раджу, когда влезала на слона?
— Привёз раджа её в Гвалиор, и будет она жить в его дворцах!
— На то он и раджа! Ему всё дозволено!
— Ну и ладно. На том спасибо, что в самое время он прибыл. А не то сожгли бы наш Нарвар!
Ман Сингх провёл в Нарваре несколько дней и отбыл в Гвалиор после того, как было получено известие о возвращении Гияс-уд-дина в Мэнди.
Прежде чем покинуть Нарвар, Ман Сингх распорядился на каменной триумфальной колонне, воздвигнутой за городской стеной, высечь надпись, возвещающую о поражении султана Мальвы. Эта колонна была врыта на том самом месте, откуда армия Гияс-уд-дина, не выдержав совместного удара гвалиорцев и нарварцев, повернула назад.
И ещё Ман Сингх объявил:
— Отныне город и крепость Нарвар я жалую в джагир гуджару Атал Сингху. За начальником города и комендантом крепости сохраняются прежние права и обязанности. Городское управление остаётся неизменным. Но в документах, которые должны подписываться джагидаром, следует ставить имя Атал Сингха. Сам же Атал Сингх будет жить со мной в Гвалиоре.
Мриганаяни встретила Лакхи так радостно и с такой любовью, что та сразу же забыла про все печали, выпавшие на её долю.
Увидев Калу, Лакхи испытала скорее досаду, чем удивление.
Оставшись наедине с Аталом, она сказала:
— Смотри не перепутай нас, как тогда, на празднестве, когда ты впервые увидел Калу!
— Ну, что ты, Лакхи, — засмеялся Атал.
Первое время сходство Лакхи и Калы приводило Мриганаяни в восторг. Она шумно радовалась, а вместе с нею смеялись Кала, Лакхи и Атал.
39
Прибыв в Мэнди, Гияс-уд-дин повелел изгнать натов из Мальвы, а евнуха Матру выпороть. Своему же летописцу он приказал сделать следующую запись: «Султан Гияс-уд-дин Хилджи, нанеся поражение Ман Сингху Томару в битве при Нарваре, отбросил его к Гвалиору и с победой вернулся в Мэнди».
Матру молча снёс удары плетью. Когда гнев султана несколько поостыл, слуге вновь было дозволено явиться перед высокой особой своего хозяина. И Матру по-прежнему забавлял султана. Гияс-уд-дину и в голову не могло прийти, что евнух тайно встречается с его сыном Насир-уд-дином.
Однажды во время очередного ночного визита к Насир-уд-дину Матру произнёс с тяжёлым вздохом: